Психомодератор. Книга 1. Разделение
Шрифт:
Я всё ещё сплю, поняла Аврора с внезапной ясностью. Это сон. Или что-то похуже. Что-то на границе между сном и психоконструкцией — территория, которую в Сестринстве называли "Серой зоной", где собственное подсознание человека становится инструментом для внешнего воздействия.
— Аврора, — донесся до неё тихий голос, словно шелест ветра среди покинутых зданий. Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, наполняя всё пространство вокруг неё. — Иди ко мне. Нам нужно поговорить.
Она знала этот голос, хотя он звучал странно, будто отражаясь от множества поверхностей
— Декарт? — её собственный голос прозвучал глухо, поглощенный туманом, словно облако серой ваты впитало её слова.
— Да, — ответил голос, теперь ближе, отчетливее, с той особой интонацией, которую она помнила с их совместных занятий в академии. — Следуй на мой голос. Я не причиню тебе вреда. Никогда не причинял и не причиню.
Последние слова отозвались где-то глубоко внутри неё, пробуждая воспоминания о долгих разговорах в библиотеке, о случайных прикосновениях рук, о взглядах, в которых читалось больше, чем когда-либо было сказано вслух.
Аврора понимала, что должна сопротивляться, что это манипуляция, психическая ловушка. Базовый курс ментальной самообороны Сестринства требовал немедленно активировать внутренние щиты, выстроить барьеры восприятия, начать ментальное картографирование для поиска выхода. Но что-то в этом голосе — который она знала, с которым делилась мечтами и страхами — заставило её сделать шаг вперед. А потом ещё один.
Туман расступился перед ней, как театральный занавес, открывая дорогу к небольшой площади с иссохшим фонтаном в центре. Фонтан казался странно знакомым — она вспомнила: точно такой же стоял во внутреннем дворике “Обсерватории синхронизации сознаний”, где они с Декартом часто встречались между занятиями.
На краю фонтана сидел Декарт — внешне такой же, каким она знала его по последней майя-личине: в простой белой рубашке и темных брюках, с немного растрепанными волосами, аккуратными усами и тем особенным, внимательным взглядом, который, казалось, видел не только внешнюю оболочку, но и самую суть вещей и людей.
— Я рад, что ты пришла, — сказал он, улыбаясь той самой улыбкой, которая когда-то согревала её сердце — едва заметной, словно извиняющейся за свое существование. — Нам многое нужно прояснить. Слишком многое осталось невысказанным между нами.
— Это не реально, — произнесла Аврора, останавливаясь в нескольких шагах от него, балансируя между осторожностью и непреодолимым желанием подойти ближе. — Это психоконструкция. Как та, что ты создал раньше. Искусственная среда, предназначенная для манипуляции сознанием.
— Верно, — кивнул Декарт, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Но это не значит, что наш разговор менее реален. Реальность — всего лишь согласованная иллюзия, помнишь? Мы говорили об этом на третьем курсе, когда обсуждали работы Синаптика о природе восприятия.
Он похлопал рукой по краю фонтана рядом с собой, приглашая присесть. Между его пальцами пробежала едва заметная рябь синаптических импульсов.
— Пожалуйста, сядь. Мне нужно, чтобы ты выслушала меня. По-настоящему
Аврора колебалась. Каждый инстинкт, выработанный годами обучения, кричал об опасности, о необходимости защищаться, активировать ментальные щиты, которым их учили в Сестринстве. Но этот Декарт казался таким... нормальным. Человечным. Таким, каким она его знает — блестящим, немного отстраненным, но искренним в своем стремлении к истине.
— О чем ты хочешь поговорить? — спросила она, медленно подходя, но не садясь, сохраняя дистанцию, которая давала иллюзию контроля над ситуацией.
— О том, что происходит на самом деле, — ответил Декарт, и его глаза внезапно наполнились тревогой — такой искренней, что Аврора почувствовала, как её сердце сжимается от сопереживания. — Аврора, они лгут тебе. Психомодераторы, Сестринство, все они. Они не защищают людей — они контролируют их.
В его голосе звучала та же страстная убежденность, которая всегда отличала его от всех остальных.
— Что ты имеешь в виду? — Аврора скрестила руки на груди, пытаясь создать хотя бы символический барьер между собой и его словами, которые, казалось, проникали прямо в сердце.
— Ты когда-нибудь задумывалась, почему психомодерация так строго регламентирована? Почему любые исследования, выходящие за рамки их догм, немедленно подавляются? — Декарт покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что Аврора почувствовала физическую боль сопереживания. — Не для защиты людей. Для сохранения их монополии на влияние.
Он встал и начал ходить вокруг фонтана, жестикулируя с той страстностью, которая всегда отличала его, когда он говорил о том, что по-настоящему волновало его. Каждый жест, каждое движение были полны энергии, которая, казалось, искрилась вокруг него почти видимым ореолом.
— Когда я начал исследовать границы сознания, направления, которые Синаптик лишь наметил в своих последних работах, они не пытались понять мою работу. Не пытались увидеть потенциал. Они сразу заклеймили её как опасную, как угрозу для "ментального благополучия общества", — его губы скривились в горькой усмешке. — Они не хотят делать людей счастливыми, Аврора. А я знаю как.
— И как же? — Аврора непроизвольно сделала шаг ближе, притягиваемая не только его словами, но и тем магнетизмом, который всегда окружал Декарта.
Он остановился, его взгляд стал острым, пронзительным, словно пытался передать саму суть своей мысли напрямую, минуя слова:
— Задумайся, Аврора. Психомодераторы существуют потому, что есть эмоции и чувства, которые якобы нуждаются в контроле. Они говорят нам, что мы слабы, что без их руководства наши эмоции разрушат нас, — его голос стал тише, интимнее, словно он делился тайной. — Но что, если это ложь? Что, если эмоции — не угроза, а наша сила? Что, если мы сами можем научиться управлять ими, без посторонней помощи?