Психодел

Рубанов Андрей Викторович

Дима фыркнул.

– Что может вернуться?

– Ну, как бы – беспредел... Нестабильность.

– Беспредел, может, и вернется, – пробормотал Дима. – Только я-то не вернусь.

Глава 8

Жена ближнего

Кабак был модный, но не дико модный, довольно тихий (Кактус не любил шумных заведений). Столик – удобный. А главное – ни одного идиота в поле зрения, ни одного громогласного охламона, ни одного педераста, публика сплошь взрослая и уравновешенная, полное отсутствие хаоса; только

в отдалении, в самом углу, сидел один в бейсбольной кепке, ел суп, едва не погружая в тарелку длинный козырек, портил картину – но Кирилл повернулся так, что невежа в кепке исчез из поля зрения.

Всё было красиво и чисто. Особенно девочка Людочка.

– ...Не хочу, Людмила, – деликатно повторил он. – Не хочу говорить про Бориса. Я не с Борисом сижу в ресторане. А с вами. Насчет Бориса мне всё ясно. Он нездоров. Это, конечно, не мое дело, но... Вам, для сведения... Так, на всякий случай... У Бориса шалят нервишки.

Девочка спокойно кивнула. Слишком спокойно. Почти равнодушно.

– Я знаю. Я нашла однажды таблетки и рецепт... Борис ходил к психологу. Может, и сейчас ходит... – Вдруг посмотрела с любопытством и подозрением. – Только откуда вы...

– Я врач, – небрежно объяснил Кактус. – Медик по образованию. Если у парня неврастения, я это сразу вижу. Так что вы бы его поберегли, Бориса вашего. Ему надо помочь. Поддержать. Не надо на него давить. Не надо злить и раздражать...

– О боже, – музыкально пропела девочка. – Я его раздражаю? Я на него давлю? Я с ним полтора месяца не живу!

– Люда, – мягко сказал Кирилл, – так ведь это и есть давление.

Девочка задумалась, потом произнесла:

– Значит, это он вас послал.

Кактус улыбнулся.

– Он? Меня? С какой стати?

– Чтоб вы рассказали мне, как ему трудно.

– Нет, дорогая Люда. Какой из меня парламентер? Клянусь, я сам. По собственной инициативе. Кроме того, не так уж ему и трудно. Нашему Борису. Все свои трудности он сам себе придумал.

– Вот именно! – воскликнула Люда. – Только вы это не мне, а ему скажите.

– Я ему не папа.

– Так и я ему не мама.

– Вы его подруга.

– Ну и что? А вы ему – как старший брат. Он сам так говорил...

Кактус наблюдал ее гнев – сдвинутые брови, мгновенное расширение сильных ноздрей, и подъем груди, начинающийся сильным ходом ключиц, видных в вырезе блузки, и язык, мелькнувший, чтоб чуть смочить высохшие губы, – и наслаждался. Не тем, что она злится на своего жениха, – а самой картиной гнева. Метаморфозой.

– Люда, – мягко сказал он, – вы слишком жестоки. Я уважаю жестоких женщин, но в вашем возрасте быть такой твердой – это перебор... Предлагаю сменить тему. Давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Например, об этом...

Он сунул руку в карман и выложил на стол золотую цепочку с кулоном. Очень старался, чтобы жест вышел естественным: просто, без малейшего намека на театральность. Но красиво.

Девочка ахнула. Кактус молчал, удерживая на лице нейтрально-серьезное выражение.

– О боже, – прошептала невеста сладкого мальчика. –

Откуда... Где вы это взяли?

– Милиция нашла вора. У меня есть друзья на Петровке, я попросил, чтоб дело было на контроле, и – вот. Поискали – и нашли. Жулик разыскан и частично вернул украденное имущество. Теперь надо отблагодарить людей. Я встретился с Борисом, не далее как вчера... Он вам не звонил?

– Нет.

Она опять затрепетала, стиснула руки. «Ей идет», – подумал Кактус и сказал:

– Ага.

Исполнил краткую паузу.

– Знаете, Люда, он почему-то не обрадовался. Я сказал ему, что вор сидит в КПЗ. Можно съездить, зайти прямо в камеру, по морде дать... Наказать то есть... Все-таки это неправильно, когда злодей грабит людей хороших... На днях его переведут в следственную тюрьму, он профессиональный жулик, тюрьма – его дом, там он будет как у Христа за пазухой... И чай, и колбаса, и телевизор цветной. Но Борис отказался бить ему морду. Не хочу, говорит, играть в эти игры. Теперь представьте мое положение. Я-то думал человеку приятное сделать. Типа, сюрприз... Там, кстати, и шубы какие-то найдены, и дубленки, много всяких шмоток хороших... Надеюсь, и ваши вещички тоже там...

– О боже, – пробормотала девочка. – Он мне... Он ничего не... То есть мне, значит, всё вернут?

Кактус долил вина в ее бокал.

– Конечно. Но не сразу. Сначала вас вызовет следователь, вы опознаете имущество, потом его к делу приобщат как вещдок и на хранение сдадут. До суда. Где-то через годик будет суд, вы – потерпевшая, вас обяжут прийти и дать показания, потом преступнику повесят срок, а вы получите вещички в целости и сохранности...

Девочка кивнула. «Обломалась, – весело подумал Кактус, – не хочется ей год ждать. Зима холодная, шуба не повредит...»

Положил локти на стол, наклонился, понизил голос:

– Или есть другой вариант. Дать немного денег и забрать барахлишко сразу. Преступник признался в одиннадцати кражах, и с ним еще работают, – он коротко ударил кулаком в ладонь и посмотрел на свою собеседницу, ожидая, что она вздрогнет, испугается, поежится, но Людмила только сверкнула глазами. – То есть там будет целая толпа потерпевших – в общем, без вас легко обойдутся... Зачем вам это надо, на суд ходить, пальцем показывать? Наверное, для всех будет проще, если вы заберете вещи и забудете всю эту историю, как страшный сон, правильно? Более того, деньги я уже отдал.

– Вот как, – сказала девочка. – Понятно. И... сколько?

Кактус покачал головой, сухо ответил:

– Неважно. Я человек старых правил, я не говорю с женщинами о деньгах. Мы решим это с Борисом...

– Я дам денег, – деловым тоном предложила девочка. – Борис тут ни при чем. Вы сами сказали, что он стал нервный. Вот и не надо его трогать. Пусть побудет со своими нервами, а я всё сама решу.

– Не обижайтесь на него, – сказал Кактус. – Он вам ничего не сказал, потому что это я его попросил. А денег, Люда, я у вас всё равно не возьму. Не то воспитание. Гусары денег не берут-с.