Псевдо
Шрифт:
Интересно то, что в этот великий день у мамы Иры Добридень, Светланы Константиновны, день рождения. С днём рождения Вас, Светлана Постоянновна!
В этом небольшом чёрненьком прямоугольничке содержится весь предшествующий текст романа Максима Скворцова «Псевдо», начиная со слов «я хочу, чтобы Кузьмин, прочитав «Псевдо», высказался о нём крайне хорошо…» и до небольшого чёрненького прямоугольничка включительно, в котором содержится весь предшествующий текст романа Максима Скворцова «Псевдо», начиная со слов «хочу,
Небольшой чёрненький прямоугольничек
Однако, следует, вместе с тем, понимать, что и небольшой и длинненький, изображённые вторично, обладают теми же свойствами, что и в первый раз, то есть служат вместилищем определённых частей текста моего романа. При этом мои пространные объяснения, касательно устройства прямоугольничков, находятся как бы за пределами основного текста романа, но вместе с тем являются как бы узлами, связывающими концы нити, на которой держится ожерелье всех остальных строчек.
Надо сказать, что такой узел существует у любого литературного произведения. И даже в текстах таких объёмных трудов как «Война и мир» или «Сага о Форсайтах» существуют всего лишь две конкретные строки, между которыми этот пресловутый узел, собственно, и завязан.
Соответственно, если правильно определить эти две строки и просто ткнуть между ними пальцем или (это даже лучше) ножом, то данное произведение, к примеру, та же «Война и мир», совершенно объективно и мгновенно исчезнет из человеческой культуры на хуй, как и не было ничего.
Точно так же обстоит дело и с музыкой. Достаточно отыскать миллисекундную паузочку между двумя искомыми нотками и издать какой-нибудь вопль — и всё, пиздец! Произведения как не бывало, а то и самого композитора. Поэтому-то Бах такой полифоничный. Хуй у него паузочку отыщешь! (Паузы как знак нотного текста, естественно, здесь не учитываются.)
(Но «Псевдо» мой не таков. Вроде бы и «ахиллесово междустрочье» найти не так уж и трудно, да без мазы ударить, ибо это уязвимое местечко находится за пределами основного текста романа и написано на самом-то деле на незримых скрижалях мироздания… Воистину это так…)
А вот опять основной текст:
Я говорил вчера с одной из псевдоматерей. А она устала, отвечала лениво, пискляво и даже раздраженно. А потом стала что-то там говорить, на что я начал подробно возражать, после чего псевдомать сказала, что когда я начинаю так бубнить, она отнимает от уха телефонную трубку.
Ты что, совсем охуела?! Как же так можно?! Ведь я говорю, мне нужно тебе сказать, я хочу, чтобы ты знала, мне очень важно. Как же ты можешь позволить себе не слушать? Ты что, совсем охуела?! Ты что, совсем охуела?! Ты что, совсем охуела?! Ты что, совсем охуела?! Бедная, глупая псевдомама!
(Зачем я так много раз повторил фразу о том, что «совсем охуела»? Ещё короче стала жизнь «Псевдо»… И всё из-за какой-то хуйни…)
А так ещё короче. Как приятно безжалостно сокращать жизнь любимому детищу. Я Иван Грозный воистину. Захочу, и «Псевдо» умрёт прямо сейчас.
Вот
Я ненавижу «Псевдо». Я ненавижу Анну, женщину для меня. Я ненавижу её, которая так меня любит, любит именно так, как мне нужно. Мне хочется сделать ей больно, хочется как можно страшнее унизить её, хочется, чтобы вся человеческая, духовная её сущность была растоптана, как гортанный хрящ «Псевдо», чтобы осталась в ней, в моей единственной девочке, в моей любимой и любящей, одна животная мерзость: чтобы осталась в ней одна затравленная зверюга, самка, преданная мне, как собака. Сучка. Моя сучка, с которой я могу делать всё, что угодно; которую я могу спаривать с кем угодно и продавать щенков. Или топить. А она всё равно будет любить меня, будет продолжать сосать мне хуй и раскачиваться на моём члене; будет продолжать стенать, как животное, от оргазмов, от своих обычных сучьих оргазмов.
Мне хочется, чтобы мою возлюбленную изнасиловала рота солдат. Чтобы они делали с ней всё, что хотели, чтобы она была для них просто вещью, просто пиздой, в которую можно совать… свой хуй и многие другие предметы. И мне хочется, чтобы моя любимая умерла просто от ебли. Просто от бесконечно долгой животной ебли с сотней разных мужчин.
Я хочу видеть, как в мою единственную любимую, важнее которой для меня ничего на свете и нет, входят эти безжалостные хуи. Видеть, как входят они безжалостные единовременно в любимую ласковую пизденку, в задничку, в нежный розовенький роток; хочу видеть, как грубые лапы тискают её нежные грудки. Очень хочу, чтобы было много-много грубых потных мужицких тел, а под ними под всеми мой несчастный чистый и прекрасный цветок. Почти раздавленный…
Вот что, дорогие мои, забавно. Только что я подрочил себе хуй, так как пришёл в довольно сильное возбуждение, работая над последним эпизодом, и всё возбуждение прошло.
Эдакой хуйни я понаписал! Чего только не понапишешь, когда сперма в голову бьёт! Милая моя Женщина-для-меня, не пугайся! Я никогда никому в обиду тебя не дам. Я очень тебя люблю и никогда ничего плохого с нами не произойдёт. Любимая моя. Милая моя, ласковая моя… сучка. Всё хорошо. Ведь и я когда-то доброй и чистой сучкой служил для любимой Первой Пизды.
Всё, всё подходит к концу. «Псевдо», мой милый, прости пожалуйста! У меня, несчастной Скворцовки, просто чуть было не помутился рассудок. (Вот вошла в вагон метро (станция «Театральная») девка, с которой я учился в Пединституте. Дура дурой. А может и нет. По крайней мере, так мне всегда казалось.) Помутился чуть было рассудок не. Вот я и понаписал глупостей. Господи, как же меня всё это заебало. Ненавижу! Какой пиздец. Надоело. Блядь! Сука ёбаная! Даже мата мало, чтобы выразить, как же меня это всё достало. Ненавижу. Какая мерзость! Вот так бы сейчас и скомкал все эти странички и выкинул в помойку. Как же хочется всё это смять, порвать и выбросить. И ещё очень хочется самому себе надавать по морде. Так, чтоб зубы выбить или нос сломать, и фингал под глазом. Проще говоря, взять, да разбить всю морду. Ненавижу. И поезд медленно едет. Как обидно… Как обидно, господи… Мне всё время плохо, и сам я плохой и всем всегда плохо, и все плохие, и полный пиздец. И ведь как хочется, чтобы было всем хорошо! Так хочется, что просто жизнь бы отдал, если бы точно знал, что это поможет.