Прыжок рыси
Шрифт:
«Написать бы статью о цветах»… Что ты, Паша, все вокруг да около?.. Что ты меня за нос-то водишь?.. Боялся, что блокнот твой попадет в чьи-то грязные руки?.. Или… или смерти ждал?..
А ведь не спрячь мама твой дневничок — лежать бы ему сейчас вместе с проявленной пленкой «Кодак» в следовательском столе. Но тебе-то в случае смерти было бы не все ли равно?.. Кого-то не хотел подставлять?.. Грошевскую, которая наводила тебя исподволь на чей-то след?.. Впрочем, заметки твои могли быть чем-то вроде узелков на память, остальное ты держал в голове…»
«Выгодно ли Власти дружить с «якудзой»? Праздный вопрос, читатель, не правда ли? Зачем же подвергать риску жизни
Власть, конечно, морщится — ей по статусу так положено. Морщится и… отворачивается: «Глаза бы мои, мол, не смотрели!» Игра, значит, такая (по-японски «жмурки» называется).
Случись японцу оказаться на мели — тоже не беда. Подконтрольные «якудзе» ростовщики к вашим… простите, к его услугам! Берет деньги взаймы, пишет расписку, указывает в ней сумму с учетом 70 % годовых — и может себе ни в чем не отказывать. Ну уж если не вернет — тогда процент удвоится.
Можете вы себе представить это где-нибудь в Воронежской губернии?
Отношения между ростовщиком и клиентом должны строиться на честной и взаимовыгодной основе. Выгодно попавшему в затруднительное положение обывателю, выгодно ростовщику, выгодно «якудзе»: ростовщичество — идеальная возможность «отмыть» денежки, заработанные на нелегальном бизнесе — торговле наркотиками, к примеру.
Может помочь оказавшимся во временном затруднении Власть? Нет. Потому что Власть, как водится, сама в постоянном временном затруднении. А «якудза» может! Тем более что тайна подобных займов охраняется незыблемыми мафиозными законами. Это, понимаете, не банк «Менатеп», где любой следователь может получить информацию о вкладах…»
В подъезде, где проживал гомосексуалист, спекулянт и Ярослав Богданович в одном лице, пахло мочой и вареными курами. Оказавшись перед обитой в прошлом столетии дверью, Евгений нажал на кнопку звонка. Никто не откликнулся. Дверь отворилась со зловещим скрежетом сама по себе, стукнулась о похожий на гроб комод, не иначе, приготовленный к выносу.
«Еще один Кравцов», — решил Евгений, вспомнив о приеме в Корабельном переулке.
С кухни доносилось шипение чего-то вонючего на сковородке. Он вошел в квартиру, оказавшуюся коммуналкой, каких по его представлениям уже не должно было быть вовсе, — немыслимо большой и оттого неухоженной,
— Здрасте! — постучал он о косяк.
Женщина обернулась и всмотрелась в его лицо так пристально, что ему захотелось немедленно умыться.
— Ярик дома?
— Нет! — крикнула она вдруг. — Нету!
— Он болен?
Она приблизилась на полшага, не сводя сверлящего взгляда с его лица.
— Что?.. Он?.. Ага!.. По бабам!.. Принесут, жди!.. Водку хлещет небось!.. Мало ему понаддали!.. Раз-гиль-дяй!.. И ты небось… Пошел!..
Она говорила отрывисто, выкрикивая слова, как на несанкционированном митинге, точно в любой момент ее могли снять с трибуны и посадить на тюремную диету.
— Где он водку-то пьет? — совсем сник Евгений, опустив глаза на рассохшийся, никогда не мытый пол.
«Человечину жарит… небось», — подумал он, подавляя приступ тошноты.
— А?.. Инка!.. Инка!..
— Мама, успокойтесь, — послышался сзади не то приказ, не то мольба.
Женщина лет тридцати пяти в глухом синем платье ниже колен смотрела на Евгения огромными глазами. Если бы не вдавленная мелкая челюсть, делавшая выражение ее лица таким, словно она не переставала удивляться миру от самого своего рождения, ее можно было бы назвать пусть не красивой, но уж, во всяком случае, нормальной.
— Мама глухая, — взяла она Евгения за локоть, выводя из кухни в коридор. — И нервная. Не обращайтесь на нее.
Слово «не обращайтесь», по-видимому, означало «не обращайте внимания» и «не обижайтесь» одновременно.
— Мне Ярик нужен, — нетерпеливо сказал непрошеный гость.
— А я вам скажу, — пообещала она. — Меня Аленой звать. Или Аллой. Я его сестра.
От нее отдавало интеллектом хохлушки и похотью самки скунса.
Она так и держала его за рукав и смотрела куда-то в одну точку немигающими глазами-блюдцами.
«Чего от нее хотеть, если у нее брат Ярослав Богданович», — подумал Евгений.
— Ярик где? — спросил он раздраженно. — Быстро, я товар привез, меня тачка ждет!
Она неожиданно и громко захохотала, всплеснув руками и притопнув:
— А-аа!.. Иии!.. — тряхнула головой. — Давай топор, давай, ну?!.
— Где Ярик?! — Евгений чувствовал, что еще несколько секунд — и он начнет выколачивать из нее сведения о брате кулаками.
— Свадьбу снимает. В Доме счастья на Лесном.
— Как это… снимает?
— На видео. Иностранца женят.
Он вышел, не сказав ни слова, и до самой парадной двери слышал вслед ее сумасшедший хохот.
Нужно было обладать либо недюжинной силой воли, либо гипертрофированным чувством юмора, чтобы не броситься под трамвай или не захохотать наподобие этой Инки-Алены-Аллы, сестры делового педераста из «Парсуны». Он шел по улице с бешеной скоростью и собирался идти так до тех пор, пока встречный ветер не приведет его в чувство и он не перестанет быть опасным для общества. Мысль о том, что стоило перейти через дорогу от «Агфы» — и ему не пришлось бы сталкиваться с окружением этого проклятого Ярика, приводила Евгения в замешательство. Сказать, что ему не повезло, означало бы ничего не сказать. В довершение ко всему трамвай, в который он вскочил в последнюю секунду, оказался не тем и привез его в какие-то трущобы — пришлось возвращаться обратно, успокаивая себя счетом по-корейски.