Шрифт:
Умершие живут
Петр потерял нить спора. Рой и Генрих спорили всегда. В мире не было явления, которое братья оценили бы одинаково. Если один говорил: "да", другой сразу же откликался: "нет". Даже по виду они были не разные, а противоположные. Рой — два метра тридцать, голубоглазый, белокурый — был так обстоятелен, что отвечал речами на реплики. Генрих — всего метр девяносто восемь, черноволосый, непоседливый — даже на научных совещаниях ограничивался репликами вместо речей. Словоохотливость Роя раздражала Генриха, он насмехался
— Ты не желаешь слушать! — упрекнул Генрих Петра.
— ...и потому надо переработать огромный фактический материал, фиксируя сразу десятки и тысячи объектов, — невозмутимо продолжал Рой какой-то сложно задуманный аргумент.
— Тумба! — с досадой продолжал Генрих. — Даже тумба — и та внимательнее тебя, Петр.
— ...а на основе проделанного затем подсчета и отбора наиболее благоприятных случаев...
— Я отвлекся, — сказал Петр с раскаянием.
— ...учитывая, конечно, индивидуальные особенности каждого объекта, ибо на расстояниях в сотни светолет искажения неизбежны, и, кроме общей для всех характеристики, они будут пронизаны своими неповторимыми особенностями...
— Твое мнение? — потребовал Генрих.
— У меня его нет, — сказал Петр. — Я наблюдатель, а не судья.
— ...вывести общее правило поиска и применить его к расшифровке других объектов, которые, в свою очередь...
Генрих вскочил:
— Выводи общие правила, а я начну, как все люди, с самого простого.
Генрих вышел, хлопнув дверью. Рой замолчал, не закончив фразы. Петр засмеялся. Рой с укором посмотрел на него.
— Неужели вы рассчитывали, что с первого испытания все пойдет как по маслу? — спросил Петр.
— Вторая неделя, как механизмы запущены, — пожаловался Рой, — и ни одной отчетливой картины!
Петр сочувственно посмотрел на него. Братьям, конечно, не до веселья.
Сверхсветовые волны пространства, в считанные минуты уносясь за Сириус и Капеллу, фиксировали множество сфер излучения, удалявшихся от Земли, но расшифровать их не удавалось. На экране порой вспыхивало что-то туманное, нельзя было разобраться, где лица, а где деревья, где животные, а где здания, — посторонние шумы забивали голоса.
— Вы сумели разрешить самое важное: волны пространства оконтуривают все уносящиеся мозговые излучения, — сказал Петр. — Доказано, что человек оставляет после себя вечный памятник своей жизни. А что буквы на памятнике так сложны...
— На Земле уже двести лет отлично расшифровывают излучения мозга, возразил Рой. — Но что это может оказаться так трудно по отношению к волнам, давно путешествующим в космосе...
— Вот-вот! А теперь вы тщательно разберетесь в помехах и найдете способы преодолеть их.
В комнату вошел взволнованный Генрих.
— Все механизмы уже переведены
— Если все собрано точно по твоей схеме, то не сомневаюсь в провале. — Рой вышел.
— Устал! — сказал Генрих, опускаясь в кресло. — Две недели почти без сна... Тошнит от мысли о восстановительном душе. Рой обожает душ. А терять часы на сон жалко! Как вы обходились в своей дальней дороге?
— Мы спали, Генрих. У нас тоже имелся радиационный душ, и мы порой, особенно за Альдебараном, прибегали к нему. Но любить его — нет, это противоестественно! Когда была возможность, мы спали обычным замечательным земным сном.
— Я посплю, — пробормотал Генрих, закрывая глаза. — Минут десяток...
— Только не сейчас!.. — Петр потряс Генриха за плечо. — Когда вы запальчиво спорите, я никого из вас не понимаю. Объясни, пока Роя нет, чем твоя схема отличается от его.
— Схема? — сказал Генрих, открывая глаза. — У Роя нет схем. Рой педант.
Генрих вскочил и зашагал по комнате. Если приходилось объяснять, ему легче это было делать на ходу.
Петр наконец уяснил себе, что Рой настаивает на фиксации всех излучений мозга, обнаруженных в галактическом пространстве, а после изучения того, что объединяет их, хочет искать индивидуальную расшифровку. Генрих же настаивает, чтобы поиск начали с излучений выдающейся интенсивности, с резкой индивидуализацией — горных пиков своеобразия на плоской равнине схожестей.
— Во все времена существовали люди с особо мощной работой мозга. Пойми меня правильно, Петр, я не о признанных титанах умственного усилия... Нет, обычные люди, может, неграмотные мужики, а может, и гении, не зарекаюсь, — те, у кого мозг генерировал особо мощно...
— Мне кажется, резон в твоих рассуждениях есть.
— Скажи это Рою! Обязательно скажи!
Генрих снова опустился в кресло. Рой все не появлялся, и Петр осторожно спросил Генриха:
— Рой намекнул, что у тебя есть какие-то личные причины заниматься этой работой... Извини, если вторгся в интимное...
— Я не скрываю. Ты слыхал об Альбине?
— Знаю, что она была твоей невестой.
— И больше ничего?
— Я был в командировке на Проционе, когда она погибла при катастрофе с планетолетом. Нас всех потрясло это известие. Очаровательная, очень красивая женщина.
— К тому же — редкая умница... Гибель ее... в общем, я думал о ней ежеминутно, говорил с ней во сне и наяву. Мне захотелось возвратиться в ее жизнь, увидеть ее девочкой, подростком, девушкой... Так явилась мысль заняться волнами мозга, излученными в пространство. Механизмы разрабатывал Рой.
— А то, ради чего ты начал работу?
— С Альбиной пока не получается... Радиосфера ее мозга несется где-то между тридцатью двумя и восемью светогодами. Она умерла восемь лет назад, двадцати четырех лет от роду. Но на таком близком расстоянии — дикий хаос мозговых излучений. Слишком уж интенсивно думают наши дорогие современники...
В комнату быстро вошел Рой.
— В восьмистах пятидесяти светогодах от Земли, за Ригелем и Бетельгейзе, приемники зафиксировали мощное излучение мозга! Идемте смотреть.