Прыщ
Шрифт:
«Они месяцами не выходили из цехов, спали на кучах промасленного тряпья рядом со станками. Здесь же и питались, принося из заводской столовой миски с едой. Во всякое время года носили ватники и ушанки. Только в 1943 году удалось переселить их в бараки, организовать банно-прачечный комбинат и кинопередвижку».
«Работали, как воевали, — не считаясь с трудностями и лишениями, не щадя себя».
Здесь так — просто живут. «Не щадя себя». Только… хуже. Здесь нет гарантированной «рабочей» пайки. Это нам, «прыщам княжеским» — миска пшёнки обеспечена.
Уже в середине 20 века, умный, высокообразованный, очень практичный, проведший свою семью без потерь мимо катаклизмов эпохи, голодоморов, репрессий и похоронок, человек говорил:
«Работали как проклятые день и ночь. Сельскохозяйственный вековой цикл… А тут надо посадить или выкопать репу — уйдёт под снег, будем зимой зубами щёлкать… А зимой? Развести и наточить пилу, переставить шпильки-баклуши, растягивающие телячью шкуру, сдирать мездру с той же шкуры, подвинтить ослабнувший пресс для свёклы… Рабство! И всё равно было голодновато. Жестокая необходимость, категорический императив…».
Здесь нечего «подвинтить» — нет ещё резьбовых соединений. Пресс для свёклы… — «прекрасное далёко».
Стоило выскочить из кокона, из окружения моих, привычных, хороших людей и вещей… Господи! Какая громада! Какая махина… дерьма… на каждом шагу, в каждом проявлении… «Святая Русь». Ни провернуть, ни сдвинуть… Вонючее, грязнючее, едучее, заразное… Вопящее, кликушествующее, смердящее… Собой восхищающееся и гордящееся… Гадость.
А мне здесь — жизнь прожить и смерть принять? За что?! За что меня… так?
Сон не идёт. Слушаю, как в углу скребутся мышки, как шелестят в тюфяках какие-то насекомые. Начинает храпеть самый здоровый из нашей команды. Потом начинает пукать Красимил. Всё громче, всё серийнее. Интересно, кто победит — пук или храп? Победил плач: кто-то тихонько, жалобно плачет. Очень жалобно…
А мне-то что? — Поднять руку, опустить руку…
Факеншит уелбантуренный! Да сколько ж можно руками махать?! Встаю в темноте, иду на звук. Но сначала кладу на нос храпуна его портянку — чисто автоматически, чисто мимо проходил. Тот всхрюкивает, плямкает во сне, захватывает зубами край и начинает жевать. Это не смертельно, а храп прекратился. Почти сразу прекращаются и пулемётные очереди от Красимила. Парочка заключительных паровозных свистков, недолгое шипение проколотой шины и тишина.
Почти. Скулёж остался. Добробуд. Ну кто бы сомневался! Накрылся с головой, своей, крытой дорогим сукном, с бобровой опушкой, шубой и плачет. Не от обиды или боли — он целый день был со мной рядом, оскорблений или битья не было. Плачет от одиночества.
Сел рядом, погладил бобровый воротник. Мех — хороший. Бобёр был старый — с проседью. А теперь будет грязный — с сажею. Дорогая была вещица. Только шмотьё — от тоски не лечит… Сказано же в Писании: «лучшее лекарство для человека — человек же». Вот и поработай, Ванюша, мазью Вишневского. Для души страждущей.
Что, парнишка, загрустил? Чужие люди, чужое место. Непривычно, не устроено, грязно, холодно, невкусно, неудобно… Были бы вокруг свои — и не заметил бы. А так… Одиноко. Тоскливо. Очень тоскливо. Потому что вокруг слишком много чужого и очень мало своего. Родного, родненького, милого, любимого… Души твоей. Э-эх… Как я тебя понимаю!
Вот
Погладил мальчишку по плечику. Сквозь грязно-седой бобровый воротник его шубы. Затих, бедняга. Согрелся, чуть всхлипнул напоследок, засопел.
Ну и денёк сегодня… Дли-и-инный… Или всё-таки — продолговатый? А это — что ещё за звук? А это… ух и мерзко… это Красимил зубами скрипеть начал. Факеншит! Вот прямо сейчас ему глистов выгонять?!
Пойду-ка я лучше спать.
Подъём… Как глаза у красавицы — с поволокой. В смысле: по всему телу ощущение, что всю ночь меня — поволокли-поволокли да и бросили.
Встали — отряхнулись. Одежонку отряхнули. От того, что ещё стряхивается. Мордочки — сполоснули… зубы… — аналогично. Специфическая женская идиома «помыть зубы» — здесь не распространена: вода ледяная. Что в российских войсках зубы чистили только за собственные деньги — я уже говорил? Не в смысле кулаком — это-то у нас всегда даром, а в смысле — щёткой и порошком.
Вы знаете — почему Россию в НАТО не приняли? — Из-за особенностей нашего мочевого пузыря. Евро-американец, проснувшись, исполняет различные указанные гигиенические процедуры, зубы, например, чистит более двух минут, завтракает и, только после этого, отправляется в указанное место дефекации. После еды. Общеевропейская тенденция, отмечена ещё Тургеневым. Офицеров Роммеля, воевавших на южном фланге, ряды белых задниц «томми», усевшихся в дюнах Сахары после завтрака, приводили в такой восторг, что они забывали скомандовать «огонь».
А у нас-то не так, у нас-то — как вскочили, так и ломанули. Всей толпой в одни ворота. Что могут двое мужчин и не могут две женщины? А это ж дискриминация по гендерному признаку! А если удваивать количество очков… на всех базах и полигонах… это ж такая очкастая армия получится… или правильнее — очковая? Очканутая? Никакого бюджета не хватит.
Здесь — посадочных мест в избытке. Хотя, конечно — холодно. Так что — быстро-быстренько.
И понеслось:
«А для тебя, родная Есть почта полевая…».Фиг вам — тут никакой почты нет вообще. Но мы сами — ею скоро станем. Говорят: посылать нас будут. Не просто — «вдаль», а — с сообщением.
Красимил притащил нас на конюшню, конюхи местные заседлали каких-то кляч, начальство нарисовалось — будет тест на «ездец». Не в смысле родственника полярного лиса, а в смысле: «А кто это у нас с коника нае…?».
Если так коней седлать, то я — обязательно. Подпруга не затянута — чуть тряхнёт — седло коню под брюхо слетит. Стремена — мало по земле не волочатся… Уздечка… он что — у коня ушей не видит?!