Прямая речь
Шрифт:
После этого я начал ощущать, как по спине нет-нет да пробежит какой-то холодок. Ощущение не из приятных. Сразу накатывают дурные предчувствия, в голову лезут нехорошие мысли. Я понимал, что надо бы заняться здоровьем, но времени на это у меня никогда не было.
Откровенно говоря, мне эта тема порядком поднадоела. Я недавно был в «Современнике» на премьере своего «Голого короля», кстати сказать, блестяще поставленном Мишей Ефремовым.
И там ко мне и перед началом, и в антракте подходили люди, протягивали программки, просили расписаться, приятно,
В один прекрасный момент, лет примерно шесть назад, мои почки сказали: «Хватит», — и перестали нормально функционировать. А поскольку они слишком за многое отвечают, в моем и без того не очень могучем организме начались сбои. Впервые я тогда узнал, что такое реанимация, услышал в свой адрес страшное слово — «нетранспортабельный».
Врачи буквально с ног сбились, устанавливая диагноз, даже на рак проверили, а потом во всеуслышание торжественно объявили, что оного у меня не обнаружено. Когда, наконец, добрались до почек, было поздно. Спасать оказалось нечего. Да и я к тому времени был уж «хорош»: токсины из организма не выводились, и он практически весь был отравлен. Я не мог даже пальцем самостоятельно пошевелить.
По-видимому, в моем воспаленном мозгу крутилась мысль, что это мой последний шанс на этом свете, и он выдавал рифмованные строчки как машина. Я их просто доводил до ума, чтобы были читабельны, и надиктовывал жене. В таком тандеме мы и сделали «Три апельсина». Я вообще бесконечно благодарен Нине, если бы не она… Когда после почти полуторагодовалого существования на искусственной почке встал вопрос о переводе меня на донорскую, врачи давали гарантию только на 50 процентов, настолько был ослаблен организм. И тогда Нина дала подписку и практически взяла всю ответственность на себя.
Никогда не думал, что выдержу длительный период беспомощности, так как я человек дерганый, импульсивный. Но ошибся. Когда немощь, которую никто не ждал, свалила меня, было, конечно, ощущение безнадежности. Но я приучал себя к мысли, что уходили люди и получше меня, и никто из них не верещал.
Однажды фиксировали, что я умираю. Было ощущение невероятной легкости. Ни плаксивости, ничего не жаль…
В жизни, в работе много делал не так. И не единожды. Но исповедоваться перед тысячами читателей я не буду. Да и зачем лишний раз об этом говорить, если Всевышний и так периодически призывает меня к ответу то за одно, то за другое.
Не все в этой жизни от нервов. На этот вопрос очень хорошо ответил Занусси: «Жизнь — это смертельная болезнь, предающаяся половым путем». Куда еще яснее? От себя добавлю, что в каждой болезни, безусловно, есть доля нашего участия. И каждому все равно придется держать ответ перед Всевышним. Кому-то раньше
Допустим, понимал, что исповедовать вдов и бродить по кладбищам — не лучший способ собственного бытия. Но что это так аукнется в моей личной судьбе, доведет буквально до грани жизни и смерти, конечно же, предположить не мог.
Инсульт. Как выяснилось спустя три года — на почве почек.
Болезнь была странная, но кое-как перемогался, еще мог ходить. И вдруг все блокировалось. Почки практически отказали, шла интоксикация всего организма. Если бы не Ленька Ярмольник, который запихал меня в машину и отвез в Институт трансплантологии…
Инсульт — слово страшное, а сам по себе как бы страшен не был, ничего особенного. Речь невнятная стала, реакции заторможенные. Знающие люди сказали: инсульт. Слава Богу, оказался всего лишь микроинсульт. Но меня впечатлило. Потом я как-то свыкся, продолжал работать. Но постепенно выяснилось, что это уже невозможно. Три года я был как бы вне жизни.
Противно мне было это время. И я свою злость попытался превратить в некий сантимент. Злых и без меня много.
Так и возникла идея делать передачу о молодых, безвременно ушедших, которые знали вкус славы, а умирали — пять человек за гробом.
Мне совершенно непонятно откуда брались силы, особенно после инсульта. Последние два года я ведь уже практически не ходил. Нина и мама на коляске возили и по больницам, и в театр, и на телевидение, где я продолжал делать свою программу.
Не знаю, как у меня получалось еще и работать в таком состоянии. Но ведь если ничего не делать, с тоски помрешь.
Посылая болезнь, Бог не наказывает, а испытывает и поправляет. Значит, ты что-то делаешь не так.
Болезнь — следствие и безрежимья, и избыточного количества работы, которую я сам себе назначил, и личных огорчений. И, конечно, того, что сегодня происходит в стране. Так уж мы русские устроены: за все болит душа, слишком много нам надо для счастья.
Я столько раз умирал за это время, что сейчас особого страха не чувствую.
Число испугов в жизни меняется очень сильно. Раньше ты боялся этого, этого, этого. А теперь ты боишься только этого… И немножко — того.
Врачей побаиваюсь. Но я им благодарен — жить так, как они живут, и еще что-то делать…
Первый раз, когда попал в реанимацию, был в ужасе. А когда второй, третий, четвертый, не будем считать, тогда уж я обвыкся.
Однажды я умирал… Было ощущение невероятной легкости. Никакой плаксивости, ничего не жаль, только необычайная легкость. «ТАМ много хороших людей, ТАМ хорошая компания», — влетали в голову какие-то обрывки мыслей.