Прусский террор
Шрифт:
Ханжа! Король любовью пьян, ты это знаешь,
И все ж, и оценках добродетели суров,
Меня пленительною Лолой попрекаешь. —
Ты сам — ужели ты презрел любовь?
Любители посмеяться, и в особенности люди остроумные, были на стороне короля Людвига, тоже человека остроумного.
В 1847 году, после продолжавшихся в течение семи лет домашних обысков, высылок в двухчасовой срок, в Берлине, наконец, собрался прусский Ландтаг.
Речь Фридриха Вильгельма по случаю открытия Ландтага была примечательна вот такой фразой, с которой король
— Помните, господа, что вы представляете здесь не только чувства народа, но и его интересы.
Немногим позже, и в тот же год, Фридрих Вильгельм IV узаконил свое божественное право, когда, разрывая конституцию, он сказал:
— Не желаю, чтобы клочок бумаги оказался между моим народом и Богом.
Вне всякого сомнении, он не осмелился сказать: «Между моим народом и мною».
Когда разразилась революция 1848 года, ей эхом откликнулся и Берлин. Вскоре столица Пруссии вверглась и пучину восстания. Король совсем потерял голову. В те минуты, когда, покидая столицу, он проезжал мимо трупов повстанцев, ему крикнули: «Шляпу долой!» — и он вынужден был обнажить голову, а в это время толпа пела знаменитый гимн, сочиненный великой курфюрстиной:
Иисус, лишь на тебя я уповаю!
Всем известно, каким образом абсолютизм сумел сломить сопротивление Национального собрания и как в скором времени к власти пришла реакция:
Мантёйфель, политика которого завершилась полным провалом в Ольмюце, когда Австрия одержала верх, причем самым внушительным образом;
Вестфален, воскресивший провинциальные ландтаги и приведший короля к пресловутой варшавской встрече;
Шталь, крещеный еврей и иезуит-протестант, ставший чем-то вроде несостоявшегося великого инквизитора; наконец, оба Герлаха, эти гении интриги, историей своей связанные с историей двух шпионов — Ладенберга и Техена.
Хотя Фридрих Вильгельм IV присягнул конституции, учредившей две палаты еще 6 февраля 1850 года, только при Вильгельме Людвиге, его наследнике, то есть при государе, который и в наши дни занимает трон, Палата господ и Палата представителей начали действовать.
Из чиновничества, правоверного духовенства, мелкой провинциальной знати и части пролетариев сформировалась лига. Эта лига явила на свет знаменитую ассоциацию, названную, конечно иносказательно, «Патриотический союз» и имевшую целью отмену конституции.
Тогда-то и появился в Кенигсберге в качестве первого председателя граф Эдмунд фон Бёзеверк; до сих пор игравший весьма значительную роль в делах Пруссии, он был призван и далее играть там не менее значительную роль. Вследствие этого придется сообщить о нем не меньше, чем мы рассказали о Гогенцоллернах, а это значит, что нам не обойтись без того, чтобы не посвятить целой главы этому человеку и сегодняшней Пруссии.
Разве граф Эдмунд фон Бёзеверк не больше король, чем сам король?
III. ГРАФ ЭДМУНД ФОН БЁЗЕВЕРК
Многие искали причины того, что граф Эдмунд фон Бёзеверк занял столь высокое
Первой и, на наш взгляд, даже единственной причиной, возможно, является его неоспоримая гениальность, которую признают за ним даже его враги.
Правда, гениальность не всегда становится условием успеха, а короли, особенно в отношении этого качества, часто оказываются слепы.
Расскажу одну-две истории, где главным действующим лицом явился премьер-министр.
Известно, что в Пруссии вопрос военного этикета доведен до абсурда. Позвольте мне предварить связанный с этим анекдот про г-на фон Бёзеверка первым анекдотом, который мне довелось услышать во время моей последней поездки во Франкфурт.
Один померанский генерал (попутно заметим, что Померания — это немецкая Беотия), стоя с гарнизоном в Дармштадте, скучал, как скучают в Дармштадте, то есть так, когда захочешь, чтобы занялся пожар, или вспыхнула революция, или началось землетрясение, и когда подумаешь: пускай нагрянут самые великие беды, только бы хоть на миг развлечься.
Генерал встал у окна, чтобы посмотреть на прохожих, а их все не было. Вдруг он увидел вдалеке офицера без сабли. О, вот оно — отсутствие дисциплины!
— А, — вскричал обрадованный генерал, — вон идет лейтенант, он-то и заплатит за все! Десять минут выговора и две недели ареста! Вот денек и не потерян!
Между тем лейтенант, ничего не подозревая, подходил все ближе.
Когда он подошел настолько, что мог расслышать голос генерала, тот крикнул ему:
— Лейтенант Руперт!
Офицер поднял голову и увидел генерала в окне. Мигом он вспомнил, что оставил саблю дома, и понял, насколько ужасно положение, в каком он оказался. К несчастью, нечего было и думать о том, чтобы вернуться, теперь предстояло выдержать бурю, какой бы она ни была. Лицо у генерала сияло.
Он потирал руки как человек, наконец нашедший то, что искал, то есть подходящий случай развлечься.
Лейтенант Руперт подчинился судьбе и приготовился встретить неизбежное; пойдя в дом, он заметил в передней висевшую на стене саблю ординарна.
«Ага, черт возьми! — сказал он себе. — Вот мне и повезло!»
Он снял саблю со стены и пристегнул ее себе к поясу.
Затем, как ни в чем не бывало, он вошел к начальству и, остановившись в дверях, произнес:
— Вы оказали мне честь, генерал, позвав меня.
— Да, лейтенант, — ответил генерал, придав липу суровое выражение, соответствовавшее случаю, — я хотел вас спросить…
И в эту минуту генерал заметил, что сабля у офицера на месте. Тогда физиономия у него резко изменилась и на губах появилась улыбка:
— … я хотел вас спросить… Что же, черт возьми, я хотел вас спросить? Ах, вот! Как там дела у вас в семье, дорогой господин Руперт, особенно меня интересует ваш отец.
— Если бы он только мог знать о ваш их добрых чувствах к нему, он был бы очень рад, генерал. К несчастью, вот уже двадцать лет, как он умер.