Прозрение

Клебанов Семён Семёнович

Настал момент, когда Мария Игнатьевна, старая учительница из местной школы, подвела к молодоженам конопатого мальчика в матросском костюмчике, посадила на колени своей бывшей ученице.

Тотчас жениху и невесте поднесли деревянную солонку, те по очереди лизнули соль и не успели еще опомниться, как их со смехом обсыпали пшеном.

— Это значит, чтобы первенец был сыном. Вот… — со счастливой улыбкой пояснил Хромов.

Он встал и попросил тишины.

— Это хорошо, Мария Игнатьевна, что вы мальчонку нам пожелали. В точку

сказано. Потому что есть у нас такой загад — назвать внука Митей. Дмитрием… Может, это и не самое лучшее имя, но мне, будущему деду, дорого. И еще хочу сказать, что память о добре никогда не исчезает без следа. Все, что добром посеяно, счастьем всходит.

Дмитрий Николаевич все время чувствовал гнетущую неловкость оттого, что столь часто упоминалось его имя. Порой хотелось подняться и уйти, но Останин, сидевший рядом, решительно удерживал его.

— Я не могу больше, — шептал Дмитрий Николаевич. — Или хочешь, чтобы я напился и объяснил, почему я здесь, а не в другом месте?

— Неразумно, — сказал Останин. — Будь, пожалуйста, человеком.

— Я не могу, — повысив голос, сказал Дмитрий Николаевич.

— Ты не свадебный генерал. Они тебя не за чин и звание чтут.

Дмитрий Николаевич хотел возразить Останину, но в это время подошел отец жениха, высокий и худой, в старомодном пенсне. Он улыбнулся, прищурив глаза, и почему-то сразу стал похож на бухгалтера. Трудно было поверить, что он моряк, штурман дальнего плавания.

— Можно причалить к вам? — спросил он. — Очень рад познакомиться. Много хорошего про вас слышал. — Капитан присмотрел непочатую бутылку вина и откупорил ее, лихо ударив ладонью по донышку. — Поскольку водку не употребляете — уважьте вино. А вы? — спросил он Андрея Васильевича.

— Могу, — согласился Останин.

— Важно не превысить ватерлинию. Тогда у человека устойчивость надежная. — Он поднял стаканчик: — Слышал я такую притчу. «Если хочешь быть счастливым день — выпей, если неделю — влюбись, если месяц — женись, если хочешь быть счастливым всю жизнь — будь здоров…» — Он чокнулся, блеснув стекляшками пенсне. — Сибирского вам здоровья, Дмитрий Николаевич!

Свадебный праздник постепенно дробился на маленькие островки веселья. Одни продолжали застолье — вина хватало, и закуску подносили, другие лихо отплясывали, третьи — пели.

Скуластая девушка с сережками, баянистка из районного Дома культуры, без устали выдавала свой репертуар — от «Свадебного марша» Мендельсона, прозвучавшего в начале празднества, до модных джазовых песенок и частушек.

Все шло пристойно, Хромов был доволен. Но на всякий случай спросил Останина:

— Может, что не так? Вы скажите, Андрей Васильевич. Мы отладим!

Хромов, конечно, схитрил. Его волновали скованность и замкнутость Дмитрия Николаевича.

— Все путем, все отлажено. Я уже говорил Марии Игнатьевне.

— Правильно, — подтвердила учительница. — Все удалось на славу.

— Широкие нынче

свадьбы. Затрат не жалеем, — усмехнулся Останин.

— Здесь особый случай, — желая поддержать Хромова, сказала Мария Игнатьевна.

Останин догадался, о чем речь, и сказал:

— Вот бы побывать у них на серебряной свадьбе. Только вряд ли… Мне тогда семьдесят шесть стукнет. Не дожить…

— Зря вы эту задачку тронули — никому не дано решить ее, — сказала Мария Игнатьевна и стала рассказывать, как в прошлом году ездила с учениками в Эстонию. У эстонцев есть обычай: когда жених и невеста входят в дом, где будут жить, им под ноги бросают полушубок. И жених вносит невесту на руках.

Жених дожен постоять на полушубке и только после этого переступить порог. В этом, знаете, житейская мудрость и своя мораль. Муж обязан помнить, что он сильнее жены и ему легко ее обидеть…

— Прекрасный обычай, — оценил Останин.

Алена танцевала с мужем. Она слегка откинула русую головку. Длинные волосы мерно колыхались под фатой.

Давно, в свои трудные слепые годы, она была на свадьбе двоюродной сестры, сидела, забившись в угол, цепенея от мысли, что жизнь обрекла ее на одиночество. «Почему? За что? Чем провинилась перед богом, чертом, дьяволом?..»

Однажды Алена спросила об этом мать.

— Нету, Аленушка, твоего греха, нету, — сказала она. — А разве мне есть в чем виниться? Или отцу?

— За что же тогда?

— Чья-то злая воля колдует.

— Чья?

— Не знаю, доченька…

* * *

Устав от духоты и шума, Дмитрий Николаевич вышел из чайной.

Он завернул за угол дома, в тень от вечернего солнца, присел на пень со свежим срезом. И почему-то подумал о судьбе этого дерева: сгнило ли оно, разбила ли молния или люди повалили?

Сидел долго. И совсем неожиданно вспомнил, как впервые увидел свою Елену.

Был теплый стеклянный вечер бабьего лета… Дмитрий Николаевич пришел в почтовое отделение, чтобы купить талон на телефонный разговор.

В просторном светлом помещении кроме него было несколько мужчин, отправлявших телеграммы, и девушка. Она сидела за овальным столом, закапанным чернилами, и что-то записывала в общую тетрадь. Перед ней лежала раскрытая книга.

Дмитрий Николаевич купил талон, но уйти не торопился. Торчал у окошка, где мужчины сдавали телеграммы, и оттуда поглядывал на девушку.

Расположившись, словно у себя дома, она спокойно и независимо занималась своим делом. Все писала, писала…

Вряд ли она сочиняла письмо. Зачем тогда раскрытая книга?

Настенные часы показывали четверть десятого. В одиннадцать почта закрывалась — об этом напоминала табличка, висевшая у входа.

Уже последний посетитель покинул почту, и Дмитрий Николаевич понял, что пора уходить. Но уйти не мог. Тогда он взял телеграфный бланк, сел за стол и сделал вид, что мучается над текстом.