Проза. Статьи. Письма
Шрифт:
Я еще молчал, обдумывая эту историю.
Андрей Кузьмич снова заговорил:
— Делайте со мной что хотите. Виноват перед всеми.
У всех по зерну украсть хотел… Ключик могу сдать сейчас.
— А почему ты мне вчера не сказал?
— Вчера я выпивши был, — вразумительно пояснил он. — Вчера ты подумал бы, что я только под мушкой признался. А я признаюсь в трезвом состоянии.
Это правильно, решил я и, вздохнувши, сказал:
— Ладно, товарищ Дворецкий! Ключ останется при тебе. Послезавтра, прорастет овес или не прорастет у меня на блюдечке, — выгребай из этого закрома весь —
— Посыпка чудесная будет, — радостно уверил меня Андрей Кузьмич. — Свинью можно к Пасхе откормить на десять пудов.
— Да, так я и думаю…
— Хорошо, хорошо… И если уж прорастет, то рассыплем этот горячий по кадкам, по корытам. Да! А не рассыпать нам его завтра? Верней будет. А то на блюдце прорастет, в закроме за три дня сгорит.
— Делай так, — согласился я.
23 марта
Овес пророс и выпил всю воду на блюдечке.
25 марта
Я пришел с гумна в канцелярию запыленный и усталый, как черт.
В валенках катались головки льна, упавшие с соломки. Мы отправляли остатки на завод.
Толпившиеся вокруг стола счетовода граждане меня не узнали, вернее, не подумали, что я председатель, С одним из них, как я потом понял, руководителем делегации, разговаривал счетовод.
— Мы и сами думаем, — вступать или подождать еще? Ждали больше… — говорил первый.
— Вступить не трудно, — глубокомысленно замечает один.
— Ага! — подхватывает другой, — а потом, может, и передумал бы, да нет…
— Ясно, текучести быть не должно. — Это счетовод.
— Ну, а все ж, как у вас насчет обува или товару какого?
—. Обуви мы не даем. Обувь у кого есть, так есть, а нет, так сам знаешь.
— Так вступать ай нет? Агитируешь ты или отговариваешь? — решительно ставит вопрос второй крестьянин. — Вступать или не вступать?
— Нужно вступать.
— Да мы уж тоже так решаем: вступать, — говорит первый крестьянин.
— Но принуждения быть не может. Добровольность. Хочешь — вступай, не хочешь — как хочешь.
— Да как же ты его принуждением заставишь? Может, другой еще не решился.
— Ну, не решился, так решится, как под твердое подведут.
— Подведут?!
— Надо будет, так подведут. Чикаться с вами, что ли?
— Это ж, выходит, опять — принуждение? Чтоб в колхоз шел — подводят?
— Зачем в колхоз? Раз ты получил твердое, значит, дадут тебе индивидуальное, а раз ты получил индивидуальное, значит, тебя голоса лишили, а если уж тебя голоса лишили, идешь ты в этапном порядке в Архангельск — железную дорогу проводить… — Подумав, счетовод прибавляет в виде справки — Мороз семьдесят градусов, одежи никакой.
— Ты, видать, там уж был, Андреич, знаешь климатические условия? — подал голос я.
— А! Это вы здесь? — заулыбался он, как будто я в шутку подслушивал и в шутку же задал вопрос. Но он уже понял, что дело не полоса. — Вот это к вам — граждане деревни Гнедино…
— Да, да, — говорю я, — я слышал.
Делегация вдруг начинает осматривать Ерофеева с пог до головы, словно впервые видит его.
* * *
Но
26 марта
О разговоре счетовода с гнединцами рассказывал учителю. Старался передать слово в слово, ничего от себя не прибавляя.
— Ведь вот враг!.. — поднялся и заходил учитель. Он любит «обобщать явления». — Заметь, — поднимает он палец над головой, — этот враг тебе уже ничего или почти ничего не может сделать извне. Там он сразу же будет замечен и наименован. Да и трудно сейчас просто агитировать против колхоза. Но какую силу приобретает его агитация, когда он сидит здесь, когда люди считают его нашим человеком.
Учитель сказал правильно. Вообще за ним стоит кое-что записывать. Мы были одни в квартире. Жена его пошла гулять с ребенком. Домашняя игрушка ребенка — счеты — лежали на столе. Я провел по ним несколько раз рукой и сказал:
— Слушай, научи ты меня на счетах. Я У тебя ежедневно бываю и уже считал бы, если б раньше догадался.
— Идет! — согласился учитель. — Только это нужно не тебе учиться, а ты лучше отряди трех-четырех человек. Мы устроим такие домашние курсочки счетоводов. Жена по этой части могла бы преподать самое необходимое.
— Зачем мне столько, мне хотя бы самому. Да и людей таких нет.
— Чудак ты, друг, — оживился учитель, — да у тебя уже две экономии и третья Гнедино будет. Тебе ж нужны кадры и кадры.
— Давай так, — согласился я. — Только меня самого ты все же учи. Мне без этого нельзя. На бумажке да в уме — надоело проверять и Ерофеева.
27 марта
Бедноты у нас, в самом Лыскове, мало. Народ подобранный. Беднота — супруги Кравченковы, Григорий Милованов да считается Матвей Корнюхов. А среди известной части наших середняков живет опасение, что за то, что у них хватает до сенокоса сала, их могут «ликвидировать». Это опасение распространили те, кто не зря опасался, — выселенные кулаки. И вот опасающихся связывает какая-то «круговая порука» — «не дать начать». По внешним хозяйственным признакам Ерофеев стоит с ними наравне. И эти опасающиеся середняки, ненавидя его за приспособляемость и удачливость, чувствуя в нем чужого, могут защищать его. К группе «опасающихся» мог бы отойти даже Андрей Дворецкий, человек, пришедший в колхоз, как говорят, с прочным хозяйством. Правда, Андрей Кузьмич на глазах растет как колхозник, Андрей Кузьмич уже — актив, опора.
Теперь мы проводим в колхоз гнединцев. А среди них много бедноты. Кроме того, можно опереться на их, так сказать, свидетельские показания, на их возмущение Ерофеевым.
Но, с другой стороны, здесь серьезное затруднение, как сказала Саша, заключается вот в чем: Гнедино и Лысково с незапамятных лет враждуют из-за лугов. Дед Мирон может показать обрезанное косой; как у меченой овцы, ухо. Эта старинная вражда двух деревень стерлась теперь, когда фактически одной стороны, одной деревни не стало. Гнедино имеет дело с колхозом «Красный луч», а не с деревней Лысково. И больше того, Гнедино само входит в колхоз.