Провокатор
Шрифт:
От столь единодушного порыва и натиска мне пришлось отступить, - и поплатился костюмом, припечатавшись к стене театра, как известно, обновленной пылеводонепроницаемой краской, которая тотчас же с подлым удовлетворением впилась в мягкую шерсть дорогого материала.
Я занервничал в попытке спасти костюм, а площадь жила полнокровной инициативной общественной жизнью.
Безусловно, я влился бы в ряды строителей нового мира, но, прокаженный липкой, но качественной краской, испортил бы праздничное настроение окружающим.
И поэтому осторожно выбрался
и жил,
и был вечен,
и, быть может, поэтому о чем-то думал.
II
ПРОВОКАТОР
Вы смотрите вверх, когда жаждете возвышения. А я смотрю вниз, потому что я возвышен. Кто из вас может одновременно смеяться и быть возвышенным?
Ф. Ницше
Теперь, когда знаю, что обречен, мне ничего не остается делать, как тешить себя надеждой. Без надежды на бессмертие лучше не умирать, не так ли?
И то, что я оставлю после себя, если, конечно, это будет обнародовано, что вполне возможно, в первую очередь не понравится женщинам, партийно-государственным функционерам, представителям Главкома Вооруженных Сил, люмпен-пролетариату, ветеранам революции и войн, санитарам психлечебниц и так далее. Надеюсь, они все меня простят. Потому что они будут жить в счастливом будущем, а меня, к их радости, уже не будет.
Итак, что я имею сказать? Я имею сказать то, что хочу сказать: мы были и остаемся рабами.
Вынужден вмешаться на правах Автора, сразу хочу предупредить, что никакого отношения к Герою не имею, то есть, безусловно, имею, но разве что только в качестве передаточного, скажем так, устройства.
Мало ли что пожелает написать или наболтать этот вольнолюбивый фрондер?
И верно: кто в нашем выносливом обществе дуракам говорит, что они дураки, рабам - рабы, а государственным блядям - бляди? Никто, кроме сумасшедших и детей. И моего беспечного Героя. Вероятно, ему терять нечего, кроме жизни, а вот я, как гражданин своего отечества, могу потерять все. Что же? Прежде всего - доброе имя раба, потом - жену, хотя она мне не жена, но можно считать, что жена, затем - кусок хлеба с маслом, потом - машину, хотя она не машина, а драндулет, который больше ломается, чем доезжает до дачи: она в соснах и тишине, такую дачу жаль терять, равно как и автомобиль, и сладкий кусок хлеба с маслом, и потные ночные утехи с любимой женщиной, да и доброе, повторю, имя раба тоже не хочется терять.
Словом, в нашем государстве рабочих и крестьян и всеобщей любви к человеку быть не рабом очень накладно, проще им быть, и поэтому к нижеизложенному моим мелодраматическим Героем я не имею никакого отношения, разве, повторю еще раз для семядольных идиотов, что только в качестве передаточного устройства.
Впрочем, к сентенции, что мы были и остаемся, претензий у меня нет что правда, то правда: мы были и остаемся...
Признаюсь, что я не только поддерживаю в этом своего баламутного Героя, но и кропаю фантастическую феерию именно на эту тему, поскольку литератор, а все мы,
Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, праздно-трудолюбив. Пластится в летней дымке полуденной неги. Над площадью в небесном мареве - голуби; в центре площади, как символ тоталитарного прошлого, гранитный постамент без памятника. Это город Москва в начале ХХI века.
...Международный корреспондентский пункт, он же филиал ЦРУ в чужой столице. Сотрудники и сотрудницы, телефоны и факсы, компьютеры и сканеры. По длинному, как река Потомак, коридору идет красивая блондинка на высоких каблуках и в мини-юбке.
Молодой человек западного образца выпадает из кабинета. В руках журналиста видеокамера. Увидев красотку, профессионально включает видеокамеру. Неловко склонившись, спешит за прекрасными ножками. Ноги (и не только они) в х-фокусе объектива...
Съемка.
Вдруг вместо чудных ног (и не только ног) в х-фокусе объектива появляется упитанная, круглая физиономия...
...В х-фокусе объектива - планета Земля.
На околоземной орбите - спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку Объекта: огромный аэродромный ангар в безлюдной степи, огороженный колючей проволокой; что-то похожее на караульную вышку; пристроечка у ворот; разбитая ухабистая дорога, по которой пылит малолитражная колымага.
Ему нравились женщины с кривыми ногами. Он был без ума от тех особ, у которых ноги были как колесо.
Кривые ноги, утверждал мой приятель по прозвищу Бонапарт, или Бо, очень удобны во время полового акта. Их можно забрасывать себе на шею, как кашне. Очень удобно, говорил Бо, теребя свою крайнюю плоть.
– Прекрати!
– морщился я.
– Ты ведешь себя, как ребенок.
– Я не имею права мечтать?
– огорчался Бо.
– Имеешь, но не прилюдно.
– Прости, но, кажется, нас двое?
– А я что - не человек?
– Не, - смеялся, - ты труп!
Я не обижался. Отчасти мой приятель по счастливому детству был прав. В скором будущем меня ждала такая веселая перспективка - кормить червей, откормленных вкусной человечинкой.
– Я труп, - отвечал.
– А ты мудак, Бо!
– Лучше быть мудаком, чем трупом, Саша, - покачивал плебисцитарной головой и сжирал мою черешню вместе со скользкими онкольными косточками. Лучше на бабе кататься, чем в могиле валяться, - прорифмовал.
– А ты умен, - заметил я, - не по годам.
– А то!
– щерился.
– Вчера встретил такую всадницу!
– чмокал мокрыми губами.
– Это что-то! Прыгала на мне, как блоха.
– Повезло.
– Хочешь полюбить?
– Я люблю женщин с прямыми ногами, - признался.
– Однако ты привередлив!
– пускал слюни.
– И жара, - вздыхал я.
– И воняют они.
– Кто?
Помню лишь одну, которая не воняла потом, мочой, уксусом, хозяйственным мылом, пищеводно-желудочными и прочими выделениями.