Провидец
Шрифт:
– Что скажете, Николай Александрович?
– Государственные масштабы, Ваше высокородие. Всё много сложнее. Дело дурно пахнет, – сделал я вывод.
– Именно, голубчик, именно. Как, впрочем, и от Вас, – сделал свой вывод статский советник.
Я невольно принюхался к вороту своего видавшего виды сюртука. Конечно же, запах нечистот к душевным разговорам не располагает. Однако мне, ежели быть до конца откровенным, сейчас было категорически всё равно до своего внешнего убранства. Переживут. В тюрьме от подобных терзаний отвыкают, знаете ли.
– Трагическое стечение обстоятельств, – пожал я плечами.
– Всё же потрудитесь отдать свои
Купцов развернулся на каблуках и двинулся в сторону скучающего извозчика. Я же, как и было поручено, растолковал приказ статского советника Лыкову, который лично отправился со мной в бордель, прихватив с собой ещё одного крупного сложения городового.
Как-то само собою случилось, что пятый сектор на Третьей Береговой, где мы и находились, оказался занятыми сплошь домами терпимости. Частных домов осталось не больше пяти – шести, но и в них помещаются трактиры, портерные и мелочные лавки, обслуживающие надобности местной проституции.
Образ жизни, нравы и обычаи почти одинаковы во всех тридцати с лишком заведениях Нового Петрограда, разница только в плате, взимаемой за кратковременную любовь, а следовательно, и в некоторых внешних мелочах: в подборе более или менее красивых женщин, в сравнительной нарядности костюмов, в пышности помещения и роскоши обстановки.
Самое шикарное заведение – «Журавлина», при въезде на Первую Садовую, пятый дом налево. Это старая фирма. Теперешний владелец её состоит гласным городской думы и даже членом управы. Дом двухэтажный, выстроен в ложнорусском, ёрническом, ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными полотенцами, окаймленными деревянными же кружевами. Ковер с белой дорожкой на лестнице; в передней чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек; в танцевальном зале паркет, на окнах малиновые шелковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом стулья и зеркала в золоченых рамах; есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами; в спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки; обитательницы одеты в открытые бальные платья, опушенные мехом, или в дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и большинство из них – остзейские немки, – крупные, белотелые, грудастые красивые женщины. В «Журавлине» берут за визит три рубля, а за всю ночь – десять.
Три двухрублевых заведения – Софьи Владимировны, «Старо – Киевский» и Анны Марковны – несколько поплоше, победнее. Стоят они на Второй Пролетарской. Остальные дома по улице – рублевые; они еще хуже обставлены. А здесь, на Третьей Береговой, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и прочий серый народ, берут за время пятьдесят копеек и меньше. В этом доме совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полу
Сейчас уже полдень. Весь дом погружен в сон после очередной рабочей ночи. В парадной меня встретил швейцар – древний старик, который был немедленно отправлен за хозяйкой. Служивые остались у входа, за дверью, я же вошел один. Пока ожидал приема, взглянул на помутневшее зеркало, стоявшее у стены с облезшими обоями в желтый цветочек. На меня смотрел среднего роста мужчина, худощавый, но поджарый. Каждодневные упражнения и постоянный голод благоволили. Глаза зеленые, нос прямой, густые русые усы вскручены, подбородок поднят. Возможно, дамы нашли бы меня даже симпатичным, несмотря на мой наряд, напоминавший скорее работника ткацкой мануфактуры, уснувшего в хлеву, ежели служивого. Я, по обыкновению, пригладил сюртук, застегнул пуговицу на жилете и поправил серый картуз. Самотканые штаны лучше заправил в яловые сапоги. К дамам пришёл как никак. Нога нещадно болела, что даже пришлось прислонить спиной дверной косяк, давая себе отдохнуть.
Через минуты четыре с половиной вышла и сама хозяйка заведения – Эмма Эдуардовна. Ей лет под шестьдесят. Она очень мала ростом, но шибко толста: ее можно себе представить, вообразив снизу вверх три мягких студенистых шара – большой, средний и маленький, втиснутых друг в друга без промежутков; это – ее юбка, торс и голова. Странно, что глаза у нее блекло – голубые, совершенно девичьи, даже детские, но рот старческий, с отвисшей бессильно, мокрой нижней малиновой губой. Позади неё стояли двое караульных: приземистые, глаза черные, носы не единожды сломаны, бороды веером, головы бритые напрочь блестят – муха не присядет.
– Господин, к сожалению, мы закрыты. Дамы изволят отдыхать, – заявила прокуренным голосом Эмма Эдуардовна, – С радостью примем Вас после восьми.
– Сударыня, нахожусь здесь по долгу службы, – сказал я, разворачивая служебную карточку помощника статского советника.
Хозяйка в тот час приняла степенный вид и поднесла к лицу серебряный лорнет, дабы прочесть документ.
– Прошу меня простить, Ваше благородие, не признала. Обрядились – то как. Чем обязана?
– Требуется оказать содействие в поиске одной из ваших див: миниатюрное и хрупкое создание; волос рыжий, конопата, родимое пятно на подбородке. Имеется такая?
– Ещё как имеется, – засуетилась хозяйка, – это Лукерья наша. Что натворила эта плутовка, Ваше благородие? Уверяю, мы всё уладим.
– Не стоит беспокоится, сударыня, – как можно учтивее ответил я, – где я могу её найти?
– Прямо по коридору. Последняя дверь направо. Была у себя. Быть может проводить Вас?
– Справлюсь. Благодарю.
Я кивнул хозяйке и поковылял в указанном направлении под жалостный стон половиц. Остановился возле указанной двери, крашеной, похоже, не одну сотню раз, и постучался.
– Подите прочь, шаболды! – послышался гнусавый голосок, – Я в печали!
– Откройте, полиция!
После этой фразы, как бывает принято, начинается суета. Эта фраза вызывает подсознательный страх и трепет даже у не повинных людей. Удивительно. Так случилось и в этот раз: затишье, шорохи и возня.
– Одну минуточку! Я не одета!
Вскоре дверь отворилась. На пороге меня встретила та же рыжая девица. Только нечесаная, босая, в нижнем платье и сорочке. Взгляд напуганный, глаза красны от долгих слез.