Проверка слуха

Хлебникова Марина Сергеевна

* * *

Как бисер низалась Держава тысячу горьких лет — бранила, хранила, держала, любила, растила, сажала, до судорог раздражала, но всё же была Державой тысячу гордых лет…

* * *

Противен день, как спущенный чулок, Неряшеством дождливых серых стрелок… Когда в порядке был бы потолок, Я на него часами бы смотрела… Когда б не ветер, вышла б побродить В бензиновой и прочей градской вони… Когда бы огород не городить, Зашла бы к вам без всяких церемоний. Без удивлений («Раз пришла — сиди!») Вы б разобрали

спутанные пряди, Поправили бы брошку на груди И что-нибудь ещё в моем наряде… И стал бы так неважен разговор, Как правила деления для Леды И, размыкая бублик — нудный тор, — День обратился б в штопор Архимеда, И красное вино из сулеи, Не иссякая, стало б литься, литься… …Но даме из порядочной семьи От скуки должно только удавиться!..

ПРЕКРАСНАЯ ЕЛЕНА

Ну, что тебе было, Елена, Разнять этих глупых задир? Отправить мальчишек из плена, Открыть для любителей тир — Носить им пернатые стрелы, Дарить в промежутках «ранет» И выбором позы умело Сводить перепалки на нет. Такое весёлое дело Сменяла на крови дела! Не дура, а значит, хотела, Чтоб всё догорело до тла…

* * *

Куриного мозга забава, любимый в миру анекдот: любовнику — вечная слава! Супругу — рога и почёт. А этой, что сливочным телом желала двоих охмурить — усмешку, за то, что хотела хоть что-то себе подарить! Не Бог весть! — Но всё же! Но всё же! — Когда холодящий, как шёлк, супруг всё спокойней и строже справляет супружеский долг. Когда, ободряясь «Столичной», дружок доверительно ей бормочет: «В борделе — приличней…» Приличней. И даже — честней.

* * *

Ещё не хлам, уже не вещи… С собой — никак. Бросать — неловко… Хозяйка знает, сколько трещин под этой спешной лакировкой. Что — от прабабки, что — от деда, что сами как-то наживали… «Нет, с барахлом туда не едут… да, прошлым летом побывали… Почти задаром — с этих толик не заживёшь… но как придётся…» …Я уношу ненужный столик, как старика — в приют сиротский…

МУЖСКАЯ ПЕСНЬ

Пустейшая из жен! Нежнейшая! Твой муж иным смешон: он гейшею опутанный стократ, друзьями прошенный, но этих тёмных врат не бросивший! Подруга в болтовне и в гордости, уздечка на коне — а в горести готовая спасти невидимо… Бесценная! Прости обидевших!..

* * *

Троллейбус людей с остановки слизнул, секунду подумал, упёрся рогами, со вздохом щелястые двери сомкнул и канул… Железное чудо с семёркой во лбу, замызганный призрак по улице сонной унёсся, как искры выносит в трубу — почти невесомо. И где-то ребенок заплакал со сна, и поздняя дверь осторожно закрылась, и только оранжевой фарой луна мигнула и скрылась…

ПОСВЯЩЕНИЕ ДРУЗЬЯМ

Вам, всегда заводящим ненужных друзей, Вам, теряющим всё, кроме долготерпенья, не летящим вперёд, пропуская ступени, — по затоптанным ближним и средним, и дальним, Вам, целующим чистую руку идальго, во Христе — без креста, на кресте — без обмана, за осьмушку листа отдающим

нирвану, за ничтожное слово готовым к закланью, приспособленным только к бумагомаранью, достигающим в славе посмертной вершины — от ногтей до последней своей требушины предаюсь!

МОЙ КАВКАЗ

В кофейне, что сбегает к морю клином, официант шептал мне возмущённо: — Здесь кофе пьют старейшие мужчины! Не нарушай традиции, девчонка! Завешена тропа молочным паром, ползу наверх, талдыча обречённо: — Здесь тропы для потомственных архаров, не нарушай традиции, девчонка!

* * *

Семь лучиков бежали по стене: один шмелём засел на занавеске, другой — лиловый — размывая резкость, смягчил углы стола. А третий мне сел на висок, пульсирующей веной, чтоб подогнать медлительную нить… А остальные прыгали по стенам, не зная, как себя употребить.

* * *

Младенческая, ясная душа в твоих глазах святым сияет светом… Как, девочка, ты будешь хороша, пока не догадаешься об этом!

* * *

Прифонарная тень удлиняет короткие мысли… Обрывается день чередой надоевших картин… У меня — карантин. Так беспомощно руки повисли, и жирует бумага до будущий щедрых путин…

* * *

Не прощаясь, тихонько уйду, не накликав на дом ваш беду, льдом растаю на краешке дня — белый свет, отдохни от меня! Всё останется: ветер и дождь, рыжих листьев неровная дрожь, только дым отлетит от огня и в дорогу проводит меня… И друзья в неотложности дел не заметят, что дом опустел — просто скажут: «Закат полинял!..» И забудут, забудут меня…

* * *

Всё войдет в берега, как Яик и Ока по весне, напоив заливные луга, входят в русло. Так пейте же, пейте пока пить дают. Пейте впрок, как верблюды, готовясь к пути, чтоб до следующей речки живыми дойти.

* * *

День проступает сквозь шторы, сквозь дымный угар. День проступает — и надо ли праздновать труса? Тонко над ухом зудит тонконогий комар… Этот — укусит. Этот укусит и сытым взлетит за карниз, пятнышком тёмным лепясь к травянистым обоям. Я, расслабляясь, поглажу волдырь, будто приз: нам полегчало — обоим. Нам полегчало — комар отвопил и затих, я же укус раздираю до крови, до сути: если напиться хотят из сосудов моих, значит, и я что-то значу в сегодняшней смуте.

* * *

Курьерский поезд — скорые друзья, плацкартное расхристанное братство. От преферанса можно отказаться, а от расспросов спрятаться нельзя. Здесь, дохлебав дежурный кипяток, домашним зельем полнятся стаканы, и, будто отказали все стоп-краны, стекают судьбы в общий котелок. Не уставая, спорят до утра: клянут, клянутся, каются, пророчат… Как будто завтра — край! И этой ночью им нужно жизнь осмыслить до нутра… И возведя хрустальные леса, к утру расправясь с острыми углами, прощаются, как с близкими друзьями, не оставляя, правда, адреса.