Провал операции «Каракурт»

Бурылин Юрий Викторович

— Ладно, — он рубанул ребром ладони по столу, — значит, так: курсантам объявить благодарность — научили их стрелять на свою голову. Парашютиста после перевязки ко мне. Все. Свободны!

Петраков и Скуратов вышли. Иван Сергеевич затушил окурок, подошел к окну, распахнул створки. После только что прошедшего дождя на улице было свежо. Бахрушев вздохнул полной грудью, закрыл глаза, подставил лицо прохладному легкому ветерку. Так он простоял несколько минут, стараясь успокоиться. Он сердился на себя за то, что нашумел на Петракова. Задача у того была архисложной, а решать ее пришлось

силами трех контрразведчиков и ничего не смысливших в этом деле курсантов. Конечно, все могло закончиться удачней, выйди диверсанты на Павла, но они вышли на Иванушкина…

Ивану Сергеевичу было жаль лейтенанта. Всего два месяца назад пришел к ним после госпиталя этот бывший командир разведвзвода. Конечно, за такое короткое время ремеслу контрразведчика не научишься. Да и Скуратов в отделе всего полгода. По сути один Петраков профессионал. «Действительно, кадры решают все!» — подумал Бахрушев и открыл глаза. За окном занимался рассвет. Начинался новый, полный тревог и забот день…

ГЮНТЕР ФОН ЗОТТЕЛЬ СОГЛАСЕН

Обер-лейтенант Гюнтер фон Зоттель был подавлен: столь успешно начавшаяся операция так неожиданно и трагически закончилась для него. Зоттель почувствовал, что его бьет озноб. Он хотел думать, что это от саднящей раны в плече, но обмануть себя не удавалось — обер-лейтенант понял: это страх. Он боялся умереть. Сейчас, когда ему не перед кем было притворяться бесстрашным и фанатично преданным фюреру, он в полной мере ощутил весь ужас своего положения. Не новичок в разведке, Гюнтер знал: либо он вынужден будет работать на русских, либо он умрет.

В коридоре послышались шаги. Зоттель напрягся, озноб начал колотить его еще больше — он почувствовал: это идут за ним…

В кабинете Бахрушева было накурено. Закурив после месячного воздержания, Иван Сергеевич теперь не мог остановиться и прикуривал одну папиросу от другой. На столе перед ним лежали документы задержанного.

— Крылов Борис Николаевич, — вслух прочитал полковник.

С фотографии на него смотрел лет двадцати пяти, светловолосый молодой человек. «Кто он, — размышлял Иван Сергеевич, — предатель, фашист? С чем пришел на нашу землю?»

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвался Бахрушев и поднял глаза. В первую секунду он даже не узнал человека, чью фотографию только что рассматривал — лицо его было серым, осунувшимся, левый глаз заплыл. «Видно, кто-то из курсантов приголубил», — не без ехидства подумал Иван Сергеевич, но тут же одернул себя, сказал сухо:

— Садитесь.

Зоттель устало опустился на стул, бросил жадный взгляд на пачку «Казбека». Бахрушев, заметив это, подвинул папиросы на край стола, положил рядом спички.

— Курите.

Гюнтер жадно затянулся и тут же закашлялся. Иван Сергеевич усмехнулся:

— Да, вижу непривычны вы к нашему табачку, недоработочка это у вас в абвере.

Зоттель напрягся, словно в ожидании удара, бросил на полковника косой взгляд. Многое бы он отдал сейчас, чтобы не видеть этих внимательных, с хитрым прищуром глаз. Он даже зажмурился.

— Вам плохо? — спросил Бахрушев.

— Хуже бывает

только мертвым, — выдавил из себя Гюнтер, и, произнеся эти слова, вдруг отчетливо понял, что расскажет все…

— Итак, — Бахрушев остро отточенным карандашом сделал пометку в блокноте. — Вы, офицер абвера Гюнтер Зоттель, двадцать четвертого мая были заброшены к нам в тыл. Цель, задачи вашей группы? И, пожалуйста, поподробнее.

Зоттель откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. В этой привычной для себя позе он нашел некоторое успокоение, его перестал бить озноб. Он пропал вместе со страхом, потому что самое страшное было позади — выбор сделан, отступать некуда.

— Еще в сорок втором году, — начал Гюнтер, откашлявшись, — адмирал Канарис потребовал от разведслужб расширить подготовку и заброску квалифицированной агентуры в глубинные районы Советского Союза, он требовал усилить работу по разложению ваших людей, используя для этого вынашиваемые некоторыми лицами националистические планы. Наша абвергруппа — 103, действуя в сорок втором году против ваших войск на Северо-Кавказском фронте, проводила агитацию среди военнослужащих Красной Армии и населения, устанавливала связи с бандами, созданными национальными лидерами, формировала связи с бандами, созданными национальными лидерами, формировала из них добровольческие отряды. Один из таких отрядов предполагалось создать на базе бывшей банды Оганова, активно действовавшей в середине тридцатых годов из районе Сарпинских озер.

Оганов был в составе вашей абвергруппы? — спросил Бахрушев, снова закуривая.

— Нет, — Зоттель покачал головой. — Насколько мне известно, он в свое время бежал из вашей страны в Турцию и там в начале войны был завербован нашим агентом. В Калмыкию его перебросили только в январе сорок третьего, накануне отступления наших войск. Связь с ним была потеряна. Моя задача и состояла в том, чтобы, во-первых, восстановить ее, а во-вторых, подготовить условия к приему диверсионной группы и оружия для Оганова и его людей.

— А что дальше? — в голосе полковника прозвучала тревога.

— Дальше, насколько мне известно, должна была начаться операция под названием «Каракурт».

— Каракурт?

— Да, каракурт. Это, кажется, такое насекомое, которое водится в здешних степях. Его укус может оказаться смертельным для человека.

— Конечная цель операции? — спросил Бахрушев.

— Не знаю. — Зоттель поднял глаза. — Я действительно не знаю. Возглавлять операцию должен старший диверсионной группы доктор Долль.

— Кто он?

— Я сказал все, что мне известно.

— Хорошо. — Иван Сергеевич встал, прошелся по кабинету. Он чувствовал, что Зоттель говорит правду, и эта правда вызывала у старого контрразведчика серьезную тревогу: по всей видимости, абвером затевалась крупная операция. Бахрушев снова сел за стол, спросил:

— Вы лично были знакомы к Огановым?

— Нет.

— А какой пароль при встрече?

— Старинный медальон с изображением этого самого каракурта.

Бахрушев достал из ящика стола, где лежали личные вещи, отобранные при обыске у диверсантов, небольшой серебряный медальон.