Протоколы с претензией
Шрифт:
– А хороши у них дома, особенно вот этот, – говорит недавно прибывший житель каравана, – этот я беру себе, – круто шутит он.
– Э, брат, не заносись, – в тон ему отвечает старожил каравана, – у нас очередь.
Впрочем, большинство репатриантов настроено на этом этапе (если вообще как-то настроено) на противоположный лад. Никогда больше партии Борцов За Права не получить такого количества голосов. Я. тоже симпатизирует им, но предпочитает испытанную партию Экс-Социалистов – основателей государства.
Они даже помогают Экс-Социалистам в предвыборной кампании, заходя к таким же, как они, новым репатриантам. За одной из дверей их встречают с отсутствующим видом, на стенах таблички с английскими
– Мы скоро уезжаем, – объясняют им. Минутная горечь, но, вздохнув, Я. и Баронесса идут по следующему адресу. Видимо, не только они сделали выбор в пользу Дела Мира. В 1992 году в Еврейском Государстве происходит переворот, к власти приходит Лагерь Вечного Мира с новой надеждой договориться с Соседями, провозглашенная цель которых – сбросить евреев в море.
В своем тесном съемном жилище с отвратительно серым каменным полом, напоминающим дешевую мостовую, они впервые в жизни чувствуют себя не в оппозиции. Впервые они “во власти”. Тогда же и накаркал уходящий в отставку Премьер из Горячих Патриотов по поводу прогнозов на будущее.
– Соседи – те же Соседи, море – то же море, – то ли сказал, то ли буркнул и никакой обеспокоенности не выказал.
Пессимистам вообще жить легче, утверждает Я., их ожидают только приятные сюрпризы. Наверняка это кто-нибудь уже говорил, предполагает он, ведь эта мысль просто лежит на поверхности.
N++; О СРЕДИЗЕМНОМ МОРЕ И НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСАХ
– Я давно ношусь с одной идеей, – говорит Я. – Господь создал человека злопамятным. И мы, конечно, не забыли пакостей англичан, не впускавших выживших в Холокосте в подмандатную Палестину. Правда, мы можем сделать вид, что во всем виноват этот английский министр Бевин (чего еще ожидать от бывшего профсоюзного лидера?) и этот премьер-министр Эттли, но все-таки перед другими англичанами мы в долгу – я имею в виду битву при Эль-Аламейне. Если бы англичане не остановили тогда Роммеля в Африке, погибла бы полумиллионная закваска будущего государства, а без нее ничего бы и не состоялось. И вот что я предлагаю. Я предлагаю на море против Тель-Авива построить громадный плавучий футбольный стадион.
– Что-то вроде “Титаника”? – предполагает А.
– Зря ты о “Титанике”, – ответил Я. и постучал трижды по стеклянному столику.
– И назовем мы этот стадион, естественно, стадион “Эль-Аламейна”, – продолжил Я.
– Ну и зачем строить его в море? – спросил А.
– В этом вся изюминка, – отвечал Я. – Рядом со стадионом построить ристалище, на котором болельщики после матча могут разрядиться в грандиозной драке по правилам с какими-нибудь водяными перчатками и сапогами. Кто сбросил противника в море, тот и победил. Победитель награждается Куфией Арафата, проигравший – надувной лодкой с двумя парами весел и компасом, всегда показывающим направление прочь от Святой Земли.
– А ристалище назвать в честь генерала Монтгомери – ристалище “Монти” (так его звали солдаты). Не все же англичанам спортивные игры придумывать, – гордый собою, закончил Я.
Его последние слова Кнессет встретил овациями.
– Сбор от матча Англии и Германии – в фонд поощрения искусств в Уганде, – предлагает Б.
– Что-то в этом есть.
– В этом есть message.
– В этом есть vision.
– Так мы что же, зажимаем в зубах сигару, наливаем стакан коньяку и начинаем битву за Англию? – спрашивает Я. – Забиваем осиновый кол в крысиную нору под Ла-Маншем, – он обращается к Баронессе, но кивает в сторону Б.
– Почему бы и нет? – оживляется Б. – Но и Остров Пингвинов в итоге будет с нами, он в зоне наших культурно-эстетических интересов.
–
И тут разошелся Кнессет.
– Уж если мы профукали для расселения Америку и Уганду, давайте хоть Средиземное море не прошляпим, – говорит А. – Стадион “Эль-Аламейна” и “Ристалище Монти” нужно соединить понтонной дорогой не только с Тель-Авивом, но и с Римом. Представляете, английский футбольный хулиган утром садится в свой Rover, пересекает Ла-Манш, первую банку из-под пива вышвыривает из окна, проезжая по Шампс-Элизе. Подзаправляется ящиком свежего пива в Риме и к вечеру, обгоняя “мерседесы”, достигает нашей “Эль-Аламейны”.
Вокруг понтонной дороги, как вокруг всякой Большой Дороги, вырастают предприятия высоких технологий, новую провинцию можно назвать Иудея-на-Воде, жители Еврейского Государства построят там дачи, и теперь у каждого будет два дома – один на суше и другой на воде, в котором можно будет укрыться от семейной ссоры или очередного обстрела Соседей.
ВРАСТАНИЕ В ПОЧВУ
Неустроенность съемных квартир, неприкаянность претят Я. и Баронессе. Их съемный домик хоть и жалок, но стоит на земле. Они оценивают достоинства клочка природы при доме. Придя с работы, можно бросить сумку в угол, и едва переодевшись, завалиться для вечерней беседы на уличном диванчике среди кустов. Сюда, не стесняясь, заглянут и соседи, такие же репатрианты, и затеется спор о том, куда мы попали, можно ли считать шекель конвертируемой валютой и что будет с нами дальше. Сюда забредают однажды сразу три котенка. Двое резвых и крепких вскоре убегают, а третий, с подламывающимися от слабости лапами, остается на поправку. Он и вправду вскоре поправляется и растет, но в равнодушного взрослого кота не превращается. Баронессу, когда она возвращается пешком одна, кот сопровождает на дорожке к дому фамильярным похлопыванием лапой по ногам.
– Наглец! Он просто не может дотянуться повыше, – утверждает Я.
Кот плетется за ними по улочкам, когда они выходят погулять в один из тех бархатных вечеров, когда все вокруг тонет в ложном умиротворении. Он бредет за ними, отступив на два-три метра, до йеменской синагоги, в которой тихо бубнят по вечерам и которая просто маленький домик, такой же, как тот, четвертую часть которого снимают Я. и Баронесса. И даже не весь домик отведен под синагогу, а только тоже четверть его. Менее решительно кот сопровождает их до синагоги иракской, которая выделилась из ряда обычных домов на улице и даже несет на себе большой семисвечник над парадной дверью. Но дальше он не пойдет за ними, потому что до ашкеназской синагоги еще далеко, и стоит она особняком, на площади. Коты в таких открытых местах чувствуют себя неуютно, а тем более невыросший полукот-полукотенок.
Впрочем, и Я. с женой туда не заглянут, дойдут до нее и повернут обратно к дому. Однажды в праздник они зашли вовнутрь. Угостились сладкими напитками, сушками, миндалем. Все эти мелочи они себе покупать еще не смели тогда. Оставшись на молитву, они не поняли ни слова, понятен был только общий строй. Едва ли ни каждое слово заканчивалось на “ха” (они уже знают, например, что “веахавта лереаха камоха” – это: “возлюби ближнего своего, как самого себя”). Архаичность языка молитв напоминала христианскую службу. Как если бы по-русски бубнили подряд что-то неразборчивое, вроде: “...вящего... сущего... имящего...” Чтение длилось около часа.