Против всех
Шрифт:
— Вот этот, по кличке Микрон, вообще какой-то неуправляемый.
— Да уж, не позавидуешь его жене… Но мы его удержим в рамках. Главное, сам больше не крути.
— Жакин не помешает?
— Это мои проблемы. Об этом не думай. Старый подонок в нору забился, скоро мои ребята его оттуда выкурят.
— Хорошо бы, — усомнился Егорка. — А то ведь он тоже на расправу скорый.
Спиркин поморщился, поднес к бледным губам рюмку, понюхал, но не выпил.
— Хватит об этом. Питон — одиночка, беглец. Сейчас играют
— Может, обождать, пока его отловите?
Спиркин пропустил его замечание мимо ушей.
— Сегодня отлежишься, врача дам. Завтра с утречка двинем. Сколько до места добираться?
— Нормальным ходом — день, от силы — три… — Егорка отхлебнул кофе, откусил булку с маслом. — Иван Иванович, все же хотелось бы с вашей стороны иметь какие-нибудь гарантии.
— Ты о чем?
— Как же… Я вас отведу к тайнику, а потом? Зачем я вам потом нужен? Ну и, естественно…
Спиркин уставился на него тяжелым взглядом, но внезапно просветлел, заулыбался.
— Правильно мыслишь, молодец. Жестокий век, беспредел. Только гарантий, какие ты просишь, у меня нету. Кроме честного слова бизнесмена. Это весомо, Егор. Объясняю популярно. Кидают обычно друг дружку те, что плавают в рублевой зоне, что не скакнули на международные линии. Эти — да, мелочь голопузая, отца с матерью продадут за лишний лимон. Но кто перешел в высшую лигу, а я в ней уже года три, тот играет честно. Догадываешься почему?
— Догадываюсь.
— Ну-ка, ну-ка? Сверкани умишком.
— В высшей лиге репутация дороже прибыли.
— Именно так, дорогой! Давай-ка чокнемся. Утешил. Не весь еще молодняк мозги пропил и прокурил. Именно, репутация дороже прибыли. Точнее, она и есть та самая прибыль, выраженная в условных единицах. В высшей коммерческой лиге народу негусто, все друг про друга наслышаны, количество нулей там не имеет особого значения. Пробиться туда трудно, зато выйти оттуда вообще нельзя. Все эти крупные банкротства, которые сейчас на слуху, — это все липа, туфта. Перекачка денег из одного кармана в другой. Сказка для бедных. Кидать друг дружку там не кидают. Исключено. Это подобно самоубийству.
— Я понял. — Егорка уважительно пригубил рюмку. — Все толстосумы повязаны общей золотой цепью, но я-то вам не ровня. Я-то как раз голытьба. Со мной чего цацкаться? Придавил, как клопа, и концы в воду. Нет человечка, нет проблемы. Хорошо бы, Иван Иванович, получить гарантию в виде реального факта.
— Чего? — Спиркин надулся, как жук. Это понятно. Так красиво все объяснил молодому юноше, и опять возражение. Похоже на наглость.
— Я к тому, Иван Иванович, что хотелось бы получить письменное заключение.
— Какое заключение?
— Допустим, напишите, что некто Егор Жемчужников по вашему поручению отправился туда-то и туда-то, чтобы принести то-то и
— Зачем тебе такая бумажка?
— Бумага за вашей подписью, да еще с печатью фирмы, имеет юридический смысл. Хоть какая-то зацепка.
Спиркин разнервничался, залпом опрокинул рюмку.
— Ты сам-то понимаешь, какой бред несешь? Или издеваешься надо мной?
Егорка смутился.
— Может, мне действительно вчера мозги отшибли. Но поймите меня, Иван Иванович. Утопающий за соломинку хватается, так и я. Хочется ведь, правда, еще пожить чуток.
Спиркин не спускал с него горящего близким гневом, затуманенного взгляда.
— Парень ты мудреный, вижу. Поднатаскал тебя Питон на свою голову. Ничего, мне такие нравятся… Значит, так. Покажешь, где дед казну прячет?
— Покажу.
— Слова бизнесмена тебе достаточно?
— Ну, если ничего другого нету…
— Все, пшел вон. Выспись как следует. Врача попозже пришлю. Спозаранку — в путь.
На третьи сутки добрались до Святых пещер, вышли к каменистой площадке на уступе — прошлогодней стоянке. Чудно, грустно склонились над обрывом две могучие сосны, неизвестно как уцепившиеся за склон. Казалось, упадут под ударами ветра и утянут за собой всю гору. Но шли годы, десятилетия, и ничего подобного не происходило. Жизнь деревьев иногда еще загадочнее, чем жизнь человека.
Две ночевки в палатках, одна под дождем, тяжелее всех дались Спиркину. Избалованный довольством и негой последних лет, он, видно, не подрассчитал своих сил и к третьему дню сник, почернел лицом, и его постоянно знобило. После второй ночевки еле выполз к костру, сидел смурной, нахохленный, с презрительно оттопыренной губой. С каким-то детским удивлением обозревал каменистый ландшафт. Егорка осмелился спросить:
— Может, вернемся, Иван Иванович? Вроде вы немного приболели.
— Эх, малыш, — со странной улыбкой ответил Спиркин. — Такие, как я, на попятную не ходят. Запомни хорошенько, чтобы не попасть впросак.
Неожиданная немочь его злила, он шпынял попутчиков, как свору недоумков, за любую оплошность, чаще мнимую, грозя оторвать башку, а тех, что неудачно подворачивались под руку, иногда доставал неуклюжим пинком. Больше всех почему-то доставалось Ирине. Ей он грозил такими карами, из которых самой гуманной было обещание испечь ее заживо на углях. На первом привале, когда подала ему, не предупредив, чересчур горячую кружку с чаем, плеснул ей кипятком в лицо, но женщина ловко увернулась. Лишь несколько капель задели щеку.