Против шерсти
Шрифт:
– Алексия?
Тут мне показалось, будто я что-то слышу. Чье-то дыхание.
Я подумала о дырке в стене, о старом Бурдене, о мертвой девушке и не смогла сдержать дрожь.
Со стороны бассейна доносились громкие голоса. Парни выкрикивали: «Алексия! Алексия!» – словно она была кинозвездой или самой популярной девушкой в школе.
– Алексия? – позвала я, но из моего горла вырвался только шепот.
Я подошла к кабинке еще ближе, а крики парней со стороны бассейна раздавались все громче и громче.
Алексия была там, в кабинке покойницы. Она
– Алексия? Все в порядке?
Услышав свое имя, она сползла ниже по стене. И подняла на меня глаза. На ее лице застыло скорбное выражение. Выглядела она жалко, и, должна признаться, у меня не было никакого желания подходить к ней.
Я попыталась улыбнуться и махнула ей рукой:
– Пойдем, Алексия, учитель ждет.
Она потрясла головой.
– Я не виновата, – прошептала она. – Я не хотела приходить, они меня заставили.
Я подумала о ее родителях. Они никогда не давали ей спуску. Наверное, она плохо себя чувствует, у нее месячные или что-то в этом роде.
Я протянула ей руку:
– Алексия, все будет хорошо, не переживай. Вот увидишь: войдешь в воду, и станет легче.
Она снова помотала головой:
– Нет, я не хочу. Не хочу.
– Но, Алексия…
У нее на глазах выступили слезы.
– Я не могу!
– Ладно.
Я сделала глубокий вдох и подошла к ней. От запаха в кабинке меня чуть не вывернуло.
– Хорошо. Пойдем скажем учителю, что ты не можешь заниматься.
Она шмыгнула носом.
– Хорошо?
В конце концов она кивнула.
– Пойдем.
Я медленно попятилась, словно старалась не спугнуть настороженного зверя, и Алексия пошла за мной. Я тогда не придала значения бритве, которая валялась на полу. Небольшой одноразовый станок. Но я так спешила выйти из кабинки, что это показалось мне неважным.
Парни у бассейна перестали кричать, и я слышала, как физрук читает им нотации.
Не сводя с Алексии взгляда, я направилась в сторону двери. Она, кажется, немного успокоилась, но полотенце с себя не снимала и повторяла шепотом:
– Я не виновата, я не виновата.
Мы вышли из раздевалки. На нас смотрели все: девушки, парни, учитель. Я покраснела и не знала, куда деться. Как будто… не знаю, как будто в том, что я так близко подошла к Алексии, было что-то постыдное.
Я направилась к учителю, чтобы объяснить ему, что Алексия не может плавать, хоть я и не знала почему.
В этот момент у меня за спиной раздался пронзительный крик.
Потом наступила тишина.
Гробовая.
Я обернулась.
Кто-то стянул с Алексии красное полотенце, в которое она куталась. Теперь оно лежало у ее ног, напоминая алую лужу. Алексия стояла в кругу остальных девушек. И все молчали. Все разглядывали ее тело. Тело, покрытое шерстью. Черной гладкой шерстью, которой были усеяны ее торс, плечи и бедра. Это был почти мех. Мех животного. А там, где Алексия провела бритвой,
Парни хмурились. Девушки прикрывали рот рукой.
У всех перехватило дыхание.
Молчание было невыносимым. В тишине раздавались только всхлипы бедной Алексии. Они были похожи на плач младенца. Или стоны раненого зверя.
И тут Фатия внезапно взорвалась смехом, показывая пальцем на шерсть, покрывшую тело Алексии. Это был сигнал. Быстро, словно ток по проводам, до нас добежал импульс смеха. Наши тела сотрясала мощная разрядка. Над бассейном раздавались раскаты смеха и девушек и парней. Оглушительный гнусный смех наполнил все здание. А Алексия молчала. Она стояла, не поднимая глаз. И плакала. Алексия плакала. А я смеялась вместе с остальными. Потому что я была рада. Рада, что на ее месте оказалась не я.
Вот, теперь вы знаете, как все началось.
Понятия не имею, как это было у других.
Но у нас вот так.
Как я вам и сказала, человек мало что смыслит в красоте.
И подростки в этом плане ничуть не лучше взрослых.
Я не вспоминала об этом до обеда.
Моя голова была занята другими вещами.
У нас отменили уроки, была хорошая погода, и я должна была встретиться с Томом в центре города.
В наших отношениях не было никакой определенности. Все считали иначе, но мне нравилось давать другим повод думать, что мы встречаемся. Если бы одноклассницы узнали правду, они бы, скорее всего, расстроились. Поэтому я заботилась, чтобы они не знали ничего, что, учитывая размер нашего города, было не так-то просто.
Наш город ничем не отличался от множества других городов. Ни большой, ни маленький. Средненький такой. Провинциальный. Безликий. Несколько тысяч жителей, прямые улицы, река в центре. Три начальных, одна средняя и одна старшая школы, обветшалая больница, развалюха церковь. Несколько магазинчиков, парк, бассейн, стадион, торговый район с двумя супермаркетами, десятки рекламных щитов, захудалый ночной клуб, жилые кварталы с абсолютно одинаковыми домами.
И гвоздь программы – бумажная фабрика на грани закрытия, из-за которой город был постоянно окутан отвратительной желтой дымкой, и все это в окружении голубых гор, черных лесов и десятков километров извилистых дорог, отделяющих нас от самого крупного города страны.
Наш город был похож на котел, в котором бурлят скука и сплетни.
Можно было бы подумать, что все мои сверстники хотели оттуда сбежать, но нет.
Большинство девочек мечтали только о том, чтобы найти мужа, построить семью, завести собаку, купить домик и целыми днями пропадать на кухне. А парни, должно быть, мечтали об охоте с друзьями и игре в футбол с детьми на плешивой траве стадиона.
Они дорожили этим городом. По-настоящему дорожили.
Я тоже его любила. Но иначе. Так, как любишь уродливую куклу, с которой вырос.