Против Сентября
Шрифт:
– Ну и вот… Как вы думаете, много ли о вас напишут книг после вашей смерти?
Сентябрь удивленно вздрагивает.
– Гхм… никогда не задумывался…
– А их будет немало, поверьте мне. Те, кто работал с вами… сочтут за честь написать воспоминания…
– Никогда не…
– …но будет и немало тех, кто захочет очернить вас… кто напишет про вас неправду…
– Да… несомненно.
– …и вот представьте себе, в отдаленном будущем кто-то напишет про вас вот такую лживую книгу, книгу ложных воспоминаний… более того, этот человек… или люди… они выдумают вам
– Но откуда… откуда вы знаете?
– Очень просто… кто-то написал эту клевету… и теперь наравне с нашей, настоящей реальностью живет реальность, в которой вы пьете кровь невинных жертв…
– Вы полагаете…
– …я уверен. Но и это еще не все… в этой параллельной реальности и правда существует тот вымышленный автор, который написал про вас все это…
Оглядываю сидящих в гостиной. Сжимаю зубы. Найти. Найти любой ценой, вытащить из сидящих всю подноготную, мельчайшие детали биографии, о которых не упомянули авторы лживой книги, – цвет занавесок в кухне в родительском доме, обложка тетради, а когда первый раз поцеловался, и где, и с кем, а пробовал курить, или нет, а…
Сжимаю зубы.
Искать.
Искать…
– А у вас какие были шторы в доме? – ехидно спрашивает Февраль.
Хочу ответить – тут же спотыкаюсь о собственные мысли. Понимаю, что я не помню. Нет, не помню не только шторы, но и вообще родительский дом, каким он был, какими были мои отец и мать…
Мне становится не по себе, очень сильно не по себе. Отшучиваюсь какими-то дежурными фразами, что хотел разрядить обстановку, поближе узнать присутствующих – выжидаю удачный момент, чтобы откланяться и пойти к себе спать.
Вспоминаю. Отчаянно. Безнадежно. Приказываю себе вспоминать – хоть что-нибудь, шторы в доме родителей, чайник на столе, да вообще хотя бы где я жил, в квартире, в доме, в каком доме, сколько этажей, как солнце падало утром на стены, какие обои были…
Ничего.
Ни-че-го.
Спрашиваю себя, куда я ухожу, когда не ночую у Сентября – понимаю, что не знаю. Просто. Не знаю. Потому что я никогда отсюда не ухожу, потому что я всегда здесь, рядом с Сентябрем, помогаю Сентябрю принимать гостей, давать интервью и выступать перед публикой…
Но… но где, черт возьми, мой дом…
Неужели…
…некогда, некогда, говорю себе, открываю ноут, пишу…
…все, кто встречался с Сентябрем, все, кто видел его безупречные манеры, сталкивался с его обаянием – просто не могли представить себе, каким на самом деле является их кумир. Честно признаюсь, я и сам первый раз не поверил в то, что мой вдохновитель способен на такое, уж слишком он казался правильным, слишком идеальным. Я искренне думал, что Сентябрь просто нашел труп обескровленной девушки, мы вместе возмущались, кто это мог сделать. И даже когда чуть погодя мы нашли еще двух убитых, у меня не возникло подозрений. И только в тот роковой вечер…
…одергиваю себя, не писать, не писать, – нет, что-то сильнее меня тянет мои руки к клавишам…
Снова отстраняюсь.
Выдерживаю полминуты,
…когда я вошел в комнату Сентября и увидел, как он вонзает свои клыки в горло очередной жертвы…
…полминуты, говорю я себе, полминуты.
Продержался.
Дальше будет легче.
Мне так кажется.
…позже я сам не раз помогал ему искать новые жертвы и заманивать в дом – о чем теперь глубоко сожалею…
Неубитый Сауин
Сегодня пропала Лита.
Приходил Лугнасад, ругался со мной, и с Сауином тоже, обвинял Сауин, что он убил Литу. Мы его еле успокоили, ишь еще чего выдумал, Сауин виноват. Ну, так оно обычно и бывает, чуть что, сразу Сауин виноват, как будто кроме Сауина никого и нет.
– Лита найдется, – говорит Сауин, когда вечером в домах закрывают ставни.
– Найдется, – говорю я.
– Погуляет и придет, – говорит Сауин.
– Придет, – говорю я.
У нас в доме летят листья.
Из окна гостиной видно, как в доме Йоля и Имболка падает снег.
Из своего окна я вижу черничные луга вокруг дома, где пропала Лита.
– Остара, говорит Белтейн.
Говорит – и смотрит на Сауина, смотрит подозрительно, пристально.
– Остара, повторяет Белтейн.
Успокаиваем Белтейн, уверяем, что непременно найдем Остару, ну, времена сейчас пошли неспокойные, но Остару-то мы непременно найдем, вот завтра пойдем в лес искать…
Завтра никуда не пошли.
Завтра Имболк.
– Имболк, – говорил Йоль.
И мы не понимаем, почему Имболк, как Имболк, сегодня же июль, время идет к Лугнасаду…
Тут же понимаем.
Спохватываемся.
Выйдем в лес, говорит Сауин, будем искать, говорит Сауин.
Нет, говорит Лугнасад, смотрит на непогоду за окнами, ежится, говорит, что надо попрятаться по домам, а то мало ли.
Прячемся.
Закрываем ставни.
Укрываемся от чего-то непонятного, неведомого, что ходит по пустоте улиц, ищет очередную жертву…
Лугнасад, говорят утром.
Лугнасад.
Уже не спрашиваем, что – Лугнасад, уже понимаем – исчез.
К нам приходят ближе к полудню.
Не успевают спросить.
Лугнасад был дома, всю ночь был дома, говорю я.
Понимаю – мне не очень-то и верят.
Нам не верят, говорю я.
Не верят, соглашается Сауин.
Надо уходить отсюда, говорю я.
Сауин оторопело смотрит на меня, ему кажется, он ослышался.
Уходить, повторяю я.
Сауин не понимает, куда уходить, как уходить – я настаиваю, хоть куда, хоть как, но уходить, вот прям щас, будет там какой-нибудь домик в лесу, обязательно будет, ну… потому что… потому что по сюжетам так должно быть, вот почему, и ближе к вечеру мы запряжем пару вороных коней, и поскачем прочь…