Шрифт:
А.П.ЧЕХОВ
ПРОТЕКЦИЯ
По Невскому шел маленький, сморщенный старичок с орденом на шее. За ним вприпрыжку следовал маленький молодой человек с кокардой и лиловым носиком. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек озабоченно мигал глазками и, казалось, собирался плакать. Оба шли к Евлампию Степановичу.
– Я не виноват, дяденька!
– говорил
– Меня понапрасну уволили. Дряньковский больше меня пьет, однако же его не уволили! Он каждый день являлся в присутствие пьяным, а я не каждый день. Это такая несправедливость от его превосходительства, дяденька, что и выразить вам не могу!
– Молчи... Свинья!
– Гм... Ну, пущай я буду свинья, хоть у меня и самолюбие есть. Меня не за пьянство уволили, а за портрет. Подносили ему наши альбом с карточками. Все снимались, и я снимался, но моя карточка не сгодилась, дяденька. Глаза выпученные вышли и руки растопырены. Носа у меня никогда такого длинного не было, как на карточке вышло. Я и постыдился свою карточку в альбом вставлять. Ведь у его превосходительства дамы бывают, портреты рассматривают, а я не желаю себя перед дамами компрометировать. Моя наружность не красивая, но привлекательная, а на карточке какой-то шут вышел. Евлампий Степаныч и обиделись, что моей карточки нет. Подумали, что я из гордости или вольномыслия... А какое у меня вольномыслие? Я и в церковь хожу, и постное ем, и носа не задираю, как Дряньковский. Заступитесь, дяденька! Век буду бога молить! Лучше в гробу лежать, чем без места шляться.
Старичок и его спутник повернули за угол, прошли еще три переулка и наконец дернули за звонок у двери Евлампия Степановича.
– Ты здесь посиди, - сказал старичок, войдя с молодым человеком в приемную, - а я к нему пойду. Из-за тебя беспокойства одни только. Болван... Стань и стой тут... Дрянь...
Старичок высморкался, поправил на шее орден и пошел в кабинет. Молодой человек остался в приемной. Сердце его застучало.
"О чем они там говорят?
– подумал он, холодея и переминаясь от тоски с ноги на ногу, когда из кабинета донеслось
– Слушает ли он дяденьку?"
Не вынося известности, он подошел к двери и приложил к ней свое большое ухо.
– Не могу-с!
– услышал он голос Евлампия Степановича.
– Верьте богу, не могу-с! Я вас уважаю, друг я вам. Прохор Михайлыч, на все для вас готов, но... не могу-с! И не просите!
– Я согласен с вами, ваше превосходительство, это испорченный мальчишка. Не стану этого отрицать и скажу даже вам как другу и благодетелю, что мало того, что он пьяница. Это было еще ничего-с. Не негодяй! И уворует, ежели что плохо лежит, и подчистить мастер, и наябедничать готов... Такой паршивец, что и выразить вам не могу! Вы ему сегодня одолжение делаете, а завтра он донос на вас пишет. Сволочь человек... Мне его нисколько не жалко. Коли бы моя воля, я бы его давно к чертям на кулички... Но мне, ваше - ство, мать его жалко! Для матери только и прошу. Обокрал, подлец, мать, пропил все...
Молодой человек отошел от двери и прошелся по приемной. Через пять минут он опять подошел к двери и приложил ухо.
– Для старушечки сделайте, ваше-ство, - говорил дядя.
– Она с тоски умирает, что ее подлец без дела ходит.
– Ну, ладно, так и быть. Только с условием: чуть что малейшее, сейчас же вон!
– Сейчас и выгоняйте, ежели что, подлеца этакого.
Молодой человек отошел от двери и зашагал по приемной.
– Молодец дядька!
– прошептал он, в восторге потирая руки. Трогательно расписывает! Необразованный человек, а как все это умно у него выходит...
Из кабинета показался дядя.
– Тебя приняли, - сказал он угрюмо.
– Дрянь... Пойдем.
– Благодарю вас, дяденька!
– вздохнул молодой человек, мигая глазами, полными благодарности, и целуя руку.
– Без вашей протекции я давно бы пропал...
Оба вышли на улицу и зашагали к себе домой. Старичок был нахмурен и сосредоточен, молодой человек сиял и был весел.