Просыпайся!
Шрифт:
Незнакомка была одета явно не по погоде — в лёгком светлом платье и босиком. «Сумасшедшая, что ли, какая-то?» — мелькнула догадка в затуманенной, слегка охмелевшей от тепла голове Илоны. Но девушка улыбалась так разумно-ласково, так грустно и нежно, что мысль сама съёжилась и осыпалась в снег. Нет, сумасшедшие так не смотрят. У них — страшная пустота в глазах, а эти без слов разговаривали, звенели серебряными струнками зрачков.
— Девушка, вам… не холодно так? — пробормотали согретые плохоньким кофе губы.
— Идём, — сказала незнакомка. —
— Куда? — оторопело нахмурилась Илона.
Волосы девушки переливались живым лунным серебром, ресницы тоже мерцали, точно инеем схваченные.
— К Наташе. К дочкам.
Сердце ёкнуло в мистическом испуге.
— Мы знакомы?
— О да, очень давно, — улыбнулись розовые губки девушки, по-весеннему живые среди мертвящего морозного мрака. — Иди за мной.
«Позвонить», — так и не исполненное намерение уже отпало ненужной шелухой, ноги сами шагали за этой улыбкой, за всевидящими глазами, а сердце сжималось от жалости при виде маленьких, младенчески-розовых босых ног, ступающих по снегу. Что-то странное было в них…
«За мной, за мной», — манил девичий пальчик, его обладательница оборачивалась через плечо и звала глазами, ресницами, улыбкой, заботливой нежностью взгляда. Жутковато-сладкое эхо обожгло вдруг: а ведь и правда — знакомы. Но только где брало корни их знакомство? В какой из прошлых жизней? В какой из вселенных?
Левой-правой, левой-правой… Ноги, начавшие уже отогреваться в кафе, опять холодели, но Илоне было плевать. Она бы отмаршировала не пять, а пять тысяч километров на обмороженных культяпках, лишь бы не сбиться с этой пунктирно-тонко наметившейся, единственно верной тропинки, тёплой и живой, как пуповина: домой. Наташа. Дочки. Малышка. Новый год, блестящие шары и мишура, камин. «До-мой… до-мой», — маршировало всё внутри. Деревья качали ветками в такт, целое невидимое войско двигалось вместе с ней, чеканя шаг по снежным облакам.
Озарённая лунным лучом из просвета в тучах (или фонариком?), показалась машина — на водительском сиденье кто-то спал, закутанный в знакомое клетчатое одеяло. Этот кто-то тоже был знаком — до мурашчатого, легкокрылого ужаса. Это лицо, мертвенно-бледное и затихшее, каждый день смотрело на Илону из зеркала. И что Наталья в нём нашла? Разве что ресницы хороши, а в целом — страшненькое, на красоту природа явно поскупилась, а вот на брови — расщедрилась. Маленькое, безжизненно-щуплое тельце тонуло в складках одеяла…
— Проснись, проснись! — зазвенел голос девушки-провожатой.
Странно: она трясла за плечо Илону, а не это тело в машине, хотя из них двоих на спящего больше походило оно.
— ПРОСЫПАЙСЯ!
…
— Илона, Илона! — Кто-то тряс её за плечо, хлопал по щекам. — Мать, ты живая?! Эй! Ну-ка, не спим, не спим!
Свет фонарика ударил в лицо, одеяло держало её в уже остывших объятиях, клетчато-безучастное. А рядом пронзительно зазвенел голос Маришки:
— Мама! Мама!
Этот
— Ты заглохла тут, что ли? Охренеть… Ну-ка, давай-ка, ко мне перебирайся. Тачку твою потом отбуксируем.
Под непрестанное «мама! мама!» Илону пересаживали в прогретый салон. Она скорее догадывалась, что он тёплый, нежели чувствовала это. А ещё она поняла, что было не так с розовыми ножками девушки — а точнее, со снегом, по которому они ступали. На нём не оставалось следов.
Ксюня с Маришкой прижались с обеих сторон, дышали ей на заледеневшие руки и растирали их своими маленькими ладошками.
— Девчонки к нам прибегают — мол, маму Наташу скорая увезла, они одни дома, а у тебя телефон не отвечает, — рассказывал Сергей. — Мы с Ленкой давай их за стол сажать, чаем поить, а они заладили: поехали да поехали! Ну, в смысле, тебя искать. Ленка их успокаивает — ну, паника детская, что тут сделаешь. А мне вдруг в голову стукнуло — может, и правда стоит прокатиться? Хотел девчат с Ленкой оставить, но они так рвались, что пришлось взять… И вот оно как вышло. Мда…
Через полчаса она уже лежала в постели, укутанная одеялом, а Маришка осторожно, с ложечки поила её горячим чаем с засахаренной малиной. Соседка Елена, приземистая и кругленькая, как колобок, квохтала и хлопотала — налила грелку и сунула Илоне под одеяло, к правому боку.
— Согревать надо грудь и область печени, — приговаривала она со знанием дела. — А уже оттуда тёплая кровь расходится по телу.
— Может, врача всё-таки? — с сомнением проговорил Сергей.
— Ничего, сами справимся, — сказала Елена. — Переохлаждение не сильное. Сейчас мы её мигом отогреем.
А девочки забрались под одеяло — две живые грелки. К одному плечу Илоны прижималась белобрысая головка Ксюни, на другом устроились две каштановые косички Маришки. Их тёплое дыхание щекотало ей шею.
На следующий день Илона хрипела и сипела, а сердобольная Елена с девочками отпаивали её домашними средствами, в коих соседка была великим знатоком. Температура поднялась, слава богу, не слишком высоко — тридцать семь и пять, и Елена приговаривала, подбадривая болящую: «Ничё, ничё, прорвёмся!» И добавляла:
— Зато у тебя радость вон какая!
Для радости действительно был повод. В час дня позвонила Наталья и совершенно спокойным, как ни в чём не бывало, голосом сообщила:
— Ну что, девка у нас, три кило девятьсот. — И спросила: — Ты куда вчера запропастилась-то? Обещала побыстрее…
В этом была вся Наталья — вся её мощная, флегматично-сдержанная, стойкая к физической боли природа. Илона не сомневалась, что и родила она, не моргнув глазом — может, только пару раз рявкнула, как медведица, да пару раз сквозь зубы ругнулась матом.