Просвещенные
Шрифт:
Когда монолог затягивался, я временами отключался, завороженный его жестикуляцией. На обеих руках у него были весьма странные шрамы. По центру внутренней и внешней стороны кисти виднелись гладкие бляшки размером с мелкую монету. Это было похоже на стигматы. Таинственные истории его жизни пробуждали во мне жгучий интерес.
Когда беседа истощалась, мы молча сидели, уставившись на большую репродукцию над его столом — мрачный, аллегорический шедевр Хуана Луны «Сполиарий» [65] : мертвых римских гладиаторов тащат по полу подвальной залы, и на лицах зрителей читаются горе, страх, равнодушие,
65
*Хуан Луна (1857–1899) — крупнейший филиппинский художник, участник антиколониальной революции, брат генерала Антонио Луны; картину «Сполиарий» написал в 1884 г. (сполиарий — место в амфитеатре, куда выносили убитых гладиаторов).
Вечером Эрнинг Исип, студент компьютерного колледжа АМА, по-прежнему болтается с друзьями из университетов Атенео и Ла Саль. Они выпивают и смотрят матч Шел — Хинебра в пивном саду возле Падре Бургос, района «красных фонарей» в Макати. Студент Атенео делится с ними мечтой — он хочет стать верховным судьей. Студент Ла Саль признается, что хотел бы когда-нибудь встать у руля империи грузоперевозок. Эрнинг Исип рассказывает, что так и не смог заплатить за последний семестр. Мимо проходит страшнющая девица в джинсовой микромини-юбке и похожем на шлейку топике, обнажающем двойные складки живота, с длинными прямыми волосами до поясницы и на шатких каблуках из плексигласа, которые так любят исполнительницы экзотических танцев.
Студент Атенео говорит:
— Боже мой! Настоящая блудница вавилонская!
Студент Ла Саль говорит:
— Сытная шлюшка!
Эрнинг Исип уставился на нее и вдруг как закричит:
— Так это ж моя однокурсница с основ HTML!
— Почти год прошел, — сказала Буля. — Не пора ли помириться?
— Прошло всего восемь месяцев.
— Может, приедешь домой на Рождество?
— Как дед? — спросил я.
Связь была плохая, сигнал доходил с небольшой задержкой.
— Он по-прежнему твой дедушка, — ответила бабушка; я расслышал автомобильный гудок и щелканье поворотника. — Не сюда, — сказала она водителю, — заезжайте с Тамаринд-стрит.
— В Нью-Йорке такая красота, ба. Пятая авеню вся подсвечена, а ведь еще даже не декабрь. Жаль, что тебя здесь нет. Как там губернаторство?
— Алло, ты меня слышишь? Связь прерывается.
— Бабуля? Алло? Я говорю, как губернаторство?
— На самом деле здорово. Тебе б понравилось. А дед бы как был счастлив.
— Бабушка…
— И отец смотрел бы на тебя с небес и гордился, потому что ты стал бы государственным деятелем, как и он.
— Бабушка, прошу тебя, не надо…
— И знаешь, я получаю такую отдачу от работы. Я все время занята. И это хорошо. Особенно сейчас, когда всем от меня что-то надо.
— Слышал тут про последний скандал с президентом.
— Какой из?
— Ну, что он связан со взрывами.
— Это пройдет.
— Так есть и другие?
— Да все одно и то же. Все время пытаются объявить ему импичмент. Постоянно подозревают, что он вот-вот объявит военное положение. Но этот их уличный парламент — типичная власть толпы.
— Так это неправда?
— Что — неправда?
—
— А что — правда?
— Ба, неужели вы ничего не можете поделать? Неужели в правительстве нет людей, которые… Ну не знаю. Таких, как ты.
— Ну, дорогой мой, а что тут поделаешь? Так уж все устроено. Ты действительно думаешь, что можешь изменить мир?
— Я могу поучаствовать.
— И что бы ты изменил?
— Все.
— А как все поменяется?
— Не знаю. Просто станет лучше.
— Не думаю, что нам под силу что-то изменить. Это так сложно.
— Ба, пожалуйста, не говори так.
— Ладно. Я все равно уже домой приехала. Дед дома. Нужно прощаться, пока он не увидел, что я говорю по телефону.
— Ты же не обязана сообщать ему, что это я.
— Все равно пора прощаться. Который час в Нью-Йорке? Тебе пора спать.
— Пока. ба.
— Я люблю тебя, Мигелито.
— Я тебя тоже, ба.
Но Доминатор здоров как бык. Мощными руками он отрывает от себя Антонио и взмахом кисти раскрывает нож-бабочку. «Сейчас я проткну тебе брюхо и открою там кран», — осклабился он. Антонио потянулся за своим верным пистолетом, но передумал. Так будет нечестно. «Ну и где твоя большая пушка?» — ухмыляется Доминатор. «В кармане, — улыбается Антонио, — но ради таких грязных псов, как ты, я ее не вытаскиваю». Он принимает кунфуистскую стойку и жестом подзывает Доминатора. Противник приближается, свирепо рассекая лезвием воздух.
Ночь я провожу в дешевом пансионе возле аэропорта. Мой рейс на Баколод отправляется рано утром.
Дальше ехать я не отважился — слишком плотное было движение. Я сидел на заднем сиденье такси, ползущего вдоль кордона из оранжевых конусов по широкому хайвею прочь от стены огня, что пожирал кварталы трущоб. Черные тени людей и их громоздких машин двигались, мерцая на фоне корчащихся желтых, красных, оранжевых языков; местами вспыхивал искрящийся синий и вихрился, изменяя цветовой баланс. Мы с таксистом прилипли к нагретому стеклу, не в силах оторваться. «Еще два взрыва, — тараторил по-тагальски ведущий „Бомбо-радио“, — прозвучали в магазине беспошлинной торговли возле Международного аэропорта Ниной Акино, и пожар перекинулся на близлежащие жилые дома. Давайте же надеяться, давайте молиться, чтобы дожди помогли нашим отважным пожарным в их геройской задаче».
Когда Криспин заводил разговор о своем героическом изгнании, меня одолевали сомнения. Что же мешает ему вернуться в Манилу? Однажды я даже задал ему этот вопрос, на что он сказал, что за границей жить труднее. Быть писателем мирового уровня — задача не для слабаков. Голос его тем не менее звучал не слишком убедительно. Будто оправдываясь. Может, он просто слишком размяк для города, где совсем другой баланс сил? Где нужда размывает границу между добром и злом и постоянная перспектива оказаться жертвой уличного насилия струйкой пота стекает по спине. И все совсем не похоже на западный мир, где хаос упорядочен множеством фильмов и телепередач, а дух времени объясняется публицистами и участниками теледискуссий и бесконечным количеством статей, аккуратно перелинкованных друг с другом в Сети. Может, Криспин слишком крепко полюбил мифологию, как Эмма Бовари любила романы? Этакий отшельник с кредиткой и телефоном, он сидел дома, махнув рукой на все, что происходило за дверью.