Прости меня
Шрифт:
слова грустные, скупые
нагоняли - печаль, тоску.
У Василия на ногах
начала трескаться кожа,
а потом и на руках,
всё тело покрылось волдырями,
потемнело, почернело,
как будто в синяках.
Ворочал головой -
на подушке клок волос.
"Что делать?" -
врачу задала вопрос.
Постригли всех,
постригла и я, родного,
слезами обливаясь,
как
Больных угостили
мандаринами, апельсинами.
Муж: "Возьми", -
тихонько между нами.
"Нельзя!
– медсестра
остановила строго, -
Полежал возле больного -
его не то, что есть опасно,
к нему прикасаться страшно".
Больным кололи наркотики -
дабы больные больше спали,
легче переносили -
свои страдания и муки.
Меня от мужа -
с палаты гнали,
просили, унижали.
Но я снова и снова -
шла к нему...
своему любимому,
своему ненаглядному.
Настойчивость мою -
все осознали с болью
и к мужу снова и снова -
пропускали ночью.
Гуськова вторично
вызвала меня за сутки:
"Вы должны не забывать -
перед вами уже не муж,
а радиоактивный объект
с высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца -
возьмите себя в руки".
Но я, вопреки -
упрёкам и запретам снова и снова
сидела у постели мужа
на двоих разделяя муки.
Поднимаю родного, а на руках моих
его клоками кожа.
К мужу, моей кровинке -
все боялись прикасаться.
Медсёстры прекрасно знали,
я рядом, я в бытовке,
если надо меня быстро звали.
Больные с лучевой находились
под наблюдением учёных.
Учёные проводили осмотры,
фотографировали больных.
Говорили любопытным: -
"Знаний требует наука".
После аварии на АЭС -
двенадцать дней прошло,
а родному, ненаглядному -
столько горя намело.
Поднимаю мужа -
кость внутри шатается,
тело от кости отошло.
От рентген высох весь -
стал лёгок, как дитя,
а был рослый, был мастер спорта -
Олимпиада была его мечта.
Не мог мой родной -
ни говорить, ни рукой пошевелить.
Как на больной мозоль с оскоминой,
муж смотрел вверх в потолок,
редко мигал веками без
выпали у бедняжки моего
из омертвевших клеток.
А в глазах горел огонь протеста
и нежелание подчиниться смерти.
Я в истерике: "Он умирает!"
А медсестра в ответ:
"А что ты хочешь?
Он получил 1600 рентген.
Смертельная доза 400 рентген".
После похорон пожарных -
Вити Кибенок
и Володи Правика,
я с Таней Кибенок
с кладбища вернулась
уставшей и больной,
меня срочно вызвали к Гуськовой.
В своём рабочем кабинете,
бросив на меня печальный взгляд,
Ангелина прямо, вежливо сказала:
"Ваш муж умер 15 минут назад".
Я в истерику...
Сколько было крику?
Меня час, может два -
врачи, медсёстры
приводили в чувство,
помню смутно,
как уносили санитары.
Кстати, когда все умерли,
в больнице сделали ремонт.
Вынесли всю мебель,
скоблили стены,
взорвали весь паркет.
ПРОСТИТЬСЯ НАДО!
Военные переодели мужа
в военную, парадную форму,
тело в гроб нежно положили,
сверху бархатом накрыли.
Без обуви, босого -
распухли ноги
у бедняжки моего.
Я со стороны за ритуалом
наблюдала молча,
смотрела со слезами
на мужа своего.
Подошла женщина ко мне
и вежливо сказала:
"Проститься надо",
но не пустила близко к гробу.
Многодневным горем -
выстрадала я такую просьбу.
Окунув свою больную душу -
в терпенье, в грёзы,
как туча разряжаясь в грозы -
я стояла тихо,
проливая слёзы.
На моих глазах...
тело в парадной форме
засунули
в целлофановый мешок
и крепко завязали.
Уложили мешок -
в деревянный гроб
и гроб... целиком -
во второй мешок втолкнули.
Второй мешок -
снова завязали.
И уже всё -
поместили в цинковый гроб
и гроб надёжно запаяли.
НАРОДУ МНОГО,
А ПОГОВОРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ НЕ С КЕМ.
Все родственники
съехались в Москву.
Нас принимала
чрезвычайная комиссия.
Говорили нам: