Прости меня…
Шрифт:
Она далеко. Над нею черное небо, внизу черное небо, вокруг черное небо. Кругом черное небо… И солнце как чеканное, без ореола, на жутко черном своде. И только в одной стороне, у кромки Земли, черный свод переходит в темно-синий, почти фиолетовый разлив, уплывающий в светло-голубое сияние, за которым опять синяя глубокая полоса. И под ней зеленовато-синий, желто-зеленый, желтый, слитый в оранжевый свет, солнечный красный ореол Земли.
Я знаю, так должно быть. Эти краски — моя стихия. Но теперь я могу только догадываться, как
Люди волнуются каждому из них, отвечают им, шлют команды, ловят картинки вселенной. Только я вижу мир не таким, как видят его телекамеры станции. Нет на моем экране черного неба, ровного диска яркого Солнца, нет Луны. Я вижу картинки, непослушные, как прежде, загадочные картинки.
Но посмотрите кто-нибудь: я вижу, чем дальше поднимается мой прибор, тем спокойнее плывет изображение, тем…
Одно из двух. Или становятся ближе те, кто ведет передачу, или магнитное поле слабеет и гаснет, и не дает искажения. Почему?
Подождем — увидим. Луна близко. Аппарат уже рядом с ней. Почти вижу, как он повиснет над голыми скалами в чернильном пространстве, оглядывая лунную даль, наш величественный аппарат, и медленно сядет на лунные камни, встанет своими ногами. В первый раз. Понимаете, люди, в первый раз…
Я только что сверил данные вычислительных машин! Вот она, искомая точка! Луч отклонения падает, как мы думали, на материк Америки. Но…
В данной точке лежит большой американский город с необычным названием — Лахома.
Мой прибор говорит, мой прибор действует! Найдена проклятая точка. Вот она — лунная соната!.. Что же будет потом, когда он остановится на твердой поверхности?
Это будет ночью.
Сегодня.
…В моем подземелье тишина показалась, наверное, менее жуткой, чем там, наверху.
Минута, полминуты, секунды… шесть, одна. Морзянка, веселая, тоненькая, вдруг перестала звенеть в наушниках, лопнула цветная неясная картинка, погас экран. И деланно-спокойный хрипловатый голос передал:
— Не отвечает на команды,
— Следите.
— Восьмой передает, не отвечает.
— Одиннадцатый передает, не отвечает.
— Пятый передает…
— Седьмой…
Луна разбила нашу станцию. Мягкая посадка не удалась.
Я вышел из бункера.
На улице шумели сквозные тополя. Ночной потеплевший воздух таял во рту, как мороженое. Лиственная свежесть укачивала, дурманила. Мне хотелось не очень торопиться домой. В голове сонливо пиликали
Тишина была непривычной. Казалось мне, вокруг никого. Но красные светлячки сигарет плавали кое-где за деревьями, гасли, появляясь опять. Я видел их на балконе дома, в открытых темных окнах. Или у меня рябило в глазах, исколотых сигнальными лампочками?
Но самолет прошел над космодромом таким же рубиновым встревоженным огоньком сигареты. Вспыхнула, поднялась вдали сигнальная. В разрыве меж тополями на степном невидимом косогоре кто-то развел одинокий костер.
— Махнем туда, — неожиданно сказал в темноте негромкий знакомый голос. — Дышать хочется.
Он был в сером своем немодном пальто.
— Подышим, конечно, — с готовностью ответил я.
— Ну вот, угробили вашу придумку… Не станете в другой раз надеяться на меня.
Свет фонаря на минуту показал мне его лицо таким больным, таким нечеловечески усталым. Я не знал, что говорить ему. Шутить? Успокаивать?.. Я пригласил его сесть. Он жестом отказался. Мы пошли на свет полуночного костра мягкой степной дорогой.
— Техника не прощает никому никаких ошибок… Вам дорого стоил прибор?
— Пустячок.
— Один мой знакомый спать перестал однажды, разбив такой пустячок. В нем было шесть или семь лампочек… Вы не ругайте меня, старика. Мы опять попробуем. Хотите?
— Спасибо, — я назвал его по имени-отчеству. — Спасибо, но я, кажется, единственный среди вас, кто доволен полученным результатом.
— Вот как?
— Да, не обижайтесь, пожалуйста… Мои картинки, чем ближе корабль подходил к Луне, становились бледнее, гасли. На расстоянии десяти тысяч от нее они пропали совсем. Но зато я нашел другое… Я нашел фокус огромной магнитной линзы, где картинки должны хорошо просматриваться. Он здесь, на земле,
— Тогда используйте обыкновенные спутники.
— Они слишком высоко летают. Я должен стоять на земле.
— Выходит, я ничем не могу вам быть полезен? Разбил ваш прибор и теперь сам не нужен?
— Что вы… Я хотел просить вас…
— О чем?
— Если понадобится когда-нибудь, помочь мне.
— Если смогу.
— Для вас ничего невозможного нет. К вам прислушаются. Вы можете замолвить словечко там…
— А что вы хотите?
— Если понадобится ехать в Америку…
На горизонте фарами светилась дорога. Там непроглядно густела ночь. И если бы не этот пунктир, небо и степь слились в одно бездонное целое.
— Вы думаете, я всемогущий бог? Мне все дозволено?
— Думаю. Вы такой человек…
Дышалось ему трудно. Мы остановились. Он вдохнул степной воздух.
— Неужели вы не понимаете, какими противоречиями опутал нас двадцатый век? Значит, оберегают вас…
— А вам не кажется, не играем ли мы иногда в тайны-загадки? Я, например, даже в собственном дневнике не пишу никаких имен.