Проснется день
Шрифт:
– Он на ферме. Алешка вас проводит. Только обедать – к нам. Василий придет. Он всегда дядю Левона поминает и братьев. Они же смолоду… – Хозяйка выбежала во двор, крикнула сына и вернулась. – Глядите, к управляющему не заходите обедать, к нам, к нам. А то Василий обидится.
Отворилась дверь, вошел сынишка хозяйки, спросил:
– Звала, мама?
– Проводишь дядю на ферму. Найдешь управа. Понял?
– Санки еще одни с дедой отвезем, – сказал мальчик.
– Ху-ух, делучий… А то без
Сын, ничего не отвечая, повернулся и вышел. Мать покачала головой, сказала, извиняясь:
– Проводит, проводит. Не дитё, а порошина в глазу. Кулугуристый… Быча.
Последнему слову гость посмеялся, но, когда шли они с мальчиком, понял, что слово точное.
Мальчик не больно разговаривал: «да» и «нет». Пухлая розовая губенка выпячивалась вперед, голова была крупной, лобастой. И словно бычился он, глядел недоверчиво, исподлобья.
– В каком же ты классе?
– Во втором.
– Как учишься?
– Без троек.
– В Вихляевке школа? – спросил гость и поглядел на далекую Вихляевскую гору, которая поднималась над округой и светила теперь снежной белью.
– В Вихляевке…
– Пешком или возят?
– Когда как… – уклончиво ответил мальчик.
– Ты в райцентре был?
– Нет.
– Приезжай в гости. У меня сын – ровесник твой.
На мальчике была телогрейка, перешитая из военного, защитного цвета, с ясными пуговицами.
– Мать ватник-то сшила?
– Баба, – коротко ответил мальчик.
– А валенки дед катал, – догадался гость, любуясь аккуратными черными катанками, мягкими даже на погляд.
– Деда.
– Молодец у тебя дед.
Мальчик покосился, давая понять, что эта похвала – лишнее.
Ферма стояла от хутора на отлете, в белом поле, чернея скирдами сена, соломы, силосными курганами. Приземистые строения по окна тонули в снегу. На крышах – пухлые высокие шапки.
Осень в округе тянулась долгая, с дождями. Лишь к Новому году подморозило, неделю шел снег. А теперь разъяснило. Белесое солнце светило, не грея. Другой день тянул восточный жесткий ветер. Понизу мело. Ленивая поземка дымными ручьями обтекала снежные заструги.
На ферме, на базах ее стоял птичий гвалт: стайки воробьев перелетали с места на место, ища легкой поживы: тяжелые голуби поднимались сизой тучею, закрывая небо, делали круг и опускались; стрекотали говорливые сороки; чопорное воронье расселось на жердях изгороди в терпеливом ожидании.
«Беларусь», синий тракторенок, пофыркивая дымом, пробирался глубокой колеей вдоль базов. Из прицепа его, через рукав, сыпалась в кормушки желтая мешанина силоса. Коровы спешили к корму, слетались птицы.
Мальчик остановил трактор и крикнул:
– Дядя Коля! Управа не видал?!
– В водогрейке! – ответил тракторист. –
Последняя скотина выбиралась из темных пещер коровника, от соломенного кургана, что высился посреди база, из-под загата, где в затишке, под ветром, теплей и покойней. Теперь все спешили к силосу, к еде, выстраиваясь над кормушками.
Баз опустел. И тогда объявился посреди него красный бычок. Маленький, взъерошенный, в сосулях, он стоял на снегу, ноги врастопырку, нитка пупка – чуть не до земли, голову опустил, словно обнюхиваясь.
Мальчик заметил его, позвал:
– Быча, быча… Чего тут стоишь?
Телок поднял голову.
– Какой-то ты… Мамка не облизала, глупая… – сказал мальчик и погладил по взъерошенной шерсти.
Бычок еще не походил на скотину, все в нем было детское: мягкая плоть, тонкие, в камышинку, ноги, белые, не затвердевшие копыта.
Телок тронул носом руку мальчика и глядел на него большими синими, словно сливины, глазами.
– Ты тут, парень, задубеешь, – сказал мальчик. – Мамка-то где?
Ждать от телка ответа, тем более от такого, было трудно. Мальчик на приезжего оглянулся, сказал:
– Надо его хоть к загату отвесть, там теплей. Пошли, – подтолкнул он телка и почуял его хрупкую плоть.
Телок покачнулся и было упал, но мальчик повел его, оступаясь на ископыченной, колдобистой земле. Он довел бычка да загата – соломенной стены – и здесь отпустил.
– Вот и стой здесь. Понял?
Телок послушно прислонился бочком к соломе.
Мальчик, а за ним приезжий пошли с база, телок проводил их взглядом и закричал тонким блеющим голоском, вытягивая шею.
– Дишканит, – сказал, улыбнувшись, мальчик.
За воротами база стоял мужчина-скотник с вилами.
– Отца ищешь? – спросил он.
– Управа. Вот ему, – ответил мальчик, показывая на гостя.
– В водогрейке все.
– А у вас там телок, – сказал гость.
– Да… Вчера вроде не было.
– Значит, отелилась. Чего же вы его не определите никуда?
Скотник внимательно оглядел гостя, сказал бодро:
– Нехай пообвыкнется день-другой, трошки закалку возьмет. А там и определим. Вот так, – кашлянул он.
Воронье, сидевшее на жердях ограды, от гулкого кашля его лениво поднялось и снова уселось.
– Умная птица, – засмеялся скотник и, кинув на плечо вилы, пошел в коровник.
– Подохнет… – проговорил мальчик, не глядя на приезжего.
А в водогрейке было тепло и людно. Гудело в топке пламя, синел папиросный дым, и лежали на столе бело-рябые арбузы, корки от них и пара ломтей с алой мякотью в лужице сока.
– Откуда арбузы? – удивился приезжий.
Управляющий отделением поднялся со скамьи, гостю навстречу, и объяснил: