Прошлогодний снег

Суслов Илья

Ведь литература, в сущности, — это исследование героической личности в ее, так сказать, воспитательном аспекте. И мы знаем немало примеров… Ну, скажем, Павка Корчагин. Ах, какой, в сущности, прекрасный пример для подражания, не правда ли? Да и вся классическая литература. Что? Анна Каренина? В каком смысле? Ах, для подражания? Э-э-э, видите ли, конечно, не следует подражать ей в прямом смысле, но ее образ, так сказать… Кто? Я сам? Ну разумеется, в какой-то степени я тоже стараюсь подражать… Павке Корчагину? Ну… в какой-то степени… Ну, не буквально, разумеется… Следует ли подражать литературным героям? Интересный вопрос… А кому тогда подражать? Как, зачем подражать? Не понимаю… Вся история нашей литературы… Нет, я, разумеется, понимаю, что лучше подражать живым людям, чем придуманным писателями. Но зачем тогда литература, позвольте вас спросить? Все-таки она должна меня направлять… Я прихожу домой, беру в руки книгу и… Нет-нет, вы меня не убедили… Вернемся к вашему герою. Почему он

такой… как это лучше сказать: не борец? Как, с кем бороться? Со злом, конечно! Ну, я не могу поставить себя на место вашего героя, и все-таки его пассивность… Культ личности?.. Ах, знаете, это уже становится модным. Чуть что — культ личности… Мне кажется, что здесь, по секрету вам скажу, мы уже перебрали… Не так страшен черт. И потом — это утомительно — все время читать о теневых сторонах жизни. Я решительно выступаю за изображение светлых позитивных сторон жизни. Это вливает бодрость, душевное здоровье, как-то веселее после этого жить на свете. А вы — сгущаете. Сгущаете, мой дорогой, определенно сгущаете. В конце концов, мало ли в жизни темного… — зачем нам обо всем этом знать? Литература должна успокаивать. И утверждать! После того что у нас было, нелепо, по-моему, снова возвращаться к этим темам. Что было, то прошло! Кто старое помянет… Давайте, лучше напишите комедию: легкую, искрящуюся, полную светлого юмора, без всяких там идей. Просто смешную комедию. Уверен, что все порядочные люди скажут вам спасибо. Комедию, мой друг, комедию! И поменьше думайте о всяких страшных вещах. Не они главное! Не они! И пусть у вас будет герой в комедии — молодой, мускулистый, смелый, сильный, личность, знаете ли. И пусть у него будут трудности, а он их будет преодолевать. Любые трудности! Вот какой герой нам нужен. И за такое произведение все скажут вам спасибо.

РАЗГОВОР С ТРЕТЬИМ ЧИТАТЕЛЕМ

— Прочитала, конечно, прочитала… Не очень внимательно — дел много, но все-таки прочитала. Сейчас, простите, я кастрюлю на газ поставлю. Жалко, у вас про любовь мало написано. А так — интересно… Я как дошла до того места, как этот парень в троллейбусе влюбился в девушку, — про свою жизнь вспомнила. Мой Лешка такой же был. Он меня в метро заметил. На какой станции? Что вы! Тогда станций не было. Забой был. Шахта. От Сокольников до парка. Я тележки возила. Ой, смешные мы были! Комсомолочки. По комсомольскому призыву. Я тогда совсем девчонкой была, озорная была, ужас! Ну, а Леша в райкоме комсомола работал. Все речи нам говорил. Красиво говорил: «Даешь, говорит, метро стране Советов!» Расписались мы с ним, керосинку купили, шкаф, раскладушку… Вы меня извините, я кресло подвину… Спасибо… Ну вот… Леша работал тогда много. Тогда не то что сейчас, знаете, звоночек прозвенел — работа кончилась. Тогда сколько надо — столько работали. Леша с работы прямо черный приходил. «Знаешь, говорил, Катя, невозможно, сколько кругом вредителей! Как грибы растут. Одних возьмем — другие появляются. Цепь какая-то! А все мировой капитал!» Однажды пришел — туча тучей. Знаешь, говорит, Колька Воробьев — тоже вредителем оказался. Враг народа он. Сегодня его арестовали… Я говорю: «Лешенька, не может этого быть! Мы ж с тобой Кольку как свои пять пальцев знаем. Колька на твоих глазах с пяти лет рос. Вы же вместе жизнь прожили. Зачем ему быть вредителем? Ну ты сам-то как думаешь?» Леша говорит: «Не нашего ума это дело. Ни за что у нас не арестовывают. Проглядел я Кольку. И из-за него, подлеца, у меня партбилет могут запросто отобрать. А я без партии — не жилец на этом свете».

Я говорю: «Как же теперь Рахиль без Кольки проживет? Не выдержит Рахиль этого». А Леша говорит: «Ты эти разговоры оставь. И Рахиль больше сюда не пускай. Нечего ей здесь делать. Не подруга она тебе…»

А тут война началась. Леше, конечно, бронь дали. Вы не думайте — он не трус какой-нибудь, у него орденов — целая грудь, вешать некуда. И он работник хороший. Куда его ни пошлют — он всюду работал. И по хлебозаготовкам, и по кадрам, и по издательствам, и по науке, даже по кино работал. Вот у вас в книжке про институт написано. Леша в институте тоже работал — начальником отдела кадров. Ох, и намучился он со студентами. Сами понимаете — время-то какое было. Очень нужно было всех внимательно проверить. После войны — и из плена было много, и на оккупированной территории оставались, дети врагов народа подросли, ну и это, про что у вас написано. А Леша за все отвечай. А тут приходит ко мне Рахиль Михайловна — Коли Воробьева жена. «Катенька, говорит, поговори с мужем. Что же они Сашку моего не приняли? Ведь учиться нужно, жалко парня-то. Коля-то, говорит, мой не вернулся. Один у меня Сашка». Я Леше рассказала, посуровел он и говорит: «Ты, говорит. Катя, в эти дела не вмешивайся, ничего ты в них не понимаешь. Не нашего ума это дело. Если его не приняли — значит, так надо. И не говори мне про это больше». Ну ладно. А тут Сталин умер. Господи, ну и натерпелись мы горя! Леша прямо убивался, плакал как ребенок. «Как же мы теперь, говорит, жить будем? Не может Россия без Сталина жить. Ведь все в мире со Сталиным связано. Теперь, говорит, погибнет мир. Кто нам его заменит? Чье теперь слово законом будет?..»

Кто,

я? Нет, я не работаю сейчас. Когда война началась, у меня Мишка родился. Ну, сами знаете, ребенок в доме-хлопоты, то, се… Только больно мне очень — не ладит Миша с отцом. Как отец скажет что, у Мишки глаза узкими становятся, желваки под скулами так и ходят, страшно даже становится. Я ему говорю: «Мишенька, ты что папу-то обижаешь? Ведь добра он тебе хочет». А он мне в ответ: «Мама, говорит, разные мы с ним люди. Слепой он и всю жизнь слепым прожил. А я так не могу. И не буду!» — «Что же ты, говорю, Мишенька, переделать папу хочешь? Так ведь он пожилой человек, ему трудно переучиваться. Его жизнь так научила». А Миша говорит: «Нет, мама, мне его не переучить. Но и меня он пусть не учит по-своему жить. Ненависть, говорит, у меня поднимается». Вот горе-то какое. И куда они лезут-то, что старый, что малый? Упрутся, каждый свое доказывает. Отец бледнеет, по столу стучит: «Раньше, говорит, за такие разговоры, знаешь, что делали? К стенке ставили!» А Мишка говорит: «Трудно вам теперь! Всех поставить придется!» Ох, и зачем они лезут в эти материи… Не нашего ума это дело. Заболталась я с вами, а суп-то весь выкипел… А книжку я прочла… Не очень внимательно, а прочла…

РАЗГОВОР С ЧЕТВЕРТЫМ ЧИТАТЕЛЕМ

— Инфантильность — порок вашего поколения. Вы поздно мужаете. А часто вообще навсегда остаетесь мальчиками. С вами всегда чувствуешь себя неуверенно, ибо вы не способны на поступки. Конечно, в этом виноваты мы. Мы сами создали вам такие условия… Это оттого, что старались скрыть от вас наше разочарование. Нам многое пришлось не по душе. Я хорошо понимаю, как появился ваш герой. Ну конечно… «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…», «Зови, Буденный, нас смелее в бой…», «Кони сытые бьют копытами, встретим мы по-сталински врага…».

Сытые кони били копытами, а враг уже у Москвы. Как это все могло произойти? Вы представляете: мы, молодые, здоровенные парни, лежим в окопе. Холодно… Есть хочется. И за каждым кустом — немец. И справа — немец. И слева. И в небе. Особенно в небе. И сечет он нас, мерзавец, с бреющего полета. И танки. Омерзительные, скрежещущие танки, против которых, кажется, все бессильно. А ты с винтовкой образца 1891 года. Вот так. И самое ужасное — неопределенность. Почему отступаем? Где наша авиация? Где пушки? Куда мы идем?

В нашем взводе — все москвичи. Так уж посчастливилось. Представляете — лежим в окопе, стреляем в тени на горизонте и вдруг — вз-з-з, — и Коля Лопухов уткнулся в землю. В-з-з-з — и Мишка Рубинчик убит. Ты в ярости кусаешь губы и переполняешься ненавистью. Убивать, убивать, как крыс, как скорпионов. И ты стреляешь, стреляешь, стреляешь в тени на горизонте, пока лейтенант не скомандует отход. Опять отход! Почему отход, черт возьми?! И мы снова отходим, наскоро забросав землей Колю Лопухова и Мишку Рубинчика.

А потом… Потом я увидел перед собой немецкие автоматы. «Хенде хох!..» Читали в сводках? «При выполнении та-та-та задания взято в плен более та-та-та тысяч солдат и офицеров противника…». Вот я и оказался «… тысяч солдат и офицеров…». Только с другой стороны…

Нас вели по пыльным подмосковным дорогам. Колонна была длинная, к нам все время вталкивали новых. Мы проходили вдоль деревень. У заборов стояли дети и старики, сурово и жалостливо глядевшие в наши грязные, заросшие лица, на наши серые гимнастерки, серые, как дорога, которую мы месили своими босыми ногами. Немцы были веселые. Они смеялись и стреляли в тех из нас, кто уже не мог идти или отставал… Они мурлыкали свои гортанные песни и похлопывали нас по плечу. Они были сытые и довольные. «Москва — капут! — говорили они. — Сталин — капут! Рус — капут!» Я вспоминал свой дом у Красных ворот, маму, которая умрет с горя, узнав, что я «пропал без вести». Я представлял немцев, марширующих по Красной площади, взрывающих мавзолей Ленина… Это было нестерпимо…

Нас построили, пришел какой-то офицер, сказал по-русски: «Командиры, большевики и евреи — шаг вперед!» Все знали, что будет, никто не вышел. Офицер засмеялся и пошел вдоль строя, пристально глядя нам в глаза. Он считал себя, наверное, большим физиономистом. Иногда он останавливался и тыкал кому-то в в грудь пальцем и громко говорил: «Еврей… Комиссар… Большевик…» Солдаты тотчас вытаскивали из строя этого человека и через мгновение за дровяным сараем раздавалась короткая автоматная очередь… Он посмотрел мне в глаза. Он очень долго смотрел мне в глаза. Потом он засмеялся и пошел дальше.

Банально, правда? Мы уже как-то привыкли к таким сценам. Кино, книги… Но так было! А мне — 18 лет! И я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Офицер пошел дальше, а я остался жить. Я хотел только одного — убежать. Убежать! Вот сейчас поворот — и я, по-заячьи петляя, махну в лес, а там будь как будет. Вот мы идем по дороге, немцы-конвоиры прикуривают друг у друга. Вот сейчас… Ну!.. Нет, нельзя! Колонна брела молча, мы не разговаривали друг с другом: мы не доверяли друг другу. Кто этот лохматый дядька, идущий рядом со мной? Какая зверская рожа… Наверное, бывший кулак. Небось ждал немцев, как манну небесную и в первом же бою сдался. У-у, предатель! А сам-то я кто? Ведь я тоже попал в плен. Наверное, этот дядька со зверской рожей думает обо мне то же самое…