Прошлогодний снег

Суслов Илья

… Я сижу в кресле. Ноги мои укрыты пледом. На моей голове — серебряное сияние. Мои внуки сидят рядом со мной. «Дедушка, расскажи, кем ты был в молодости». — «Ах, дети, — говорю я, — я прожил жизнь, полную прекрасных приключений и необыкновенных встреч. Посмотрите на эти фотографии, дети. Вот здесь я — со Львом Яковлевичем. Это мой первый учитель и начальник. Он был грубый и мудрый человек. Он горел на работе и требовал, чтобы мы тоже горели. Он влюбил нас в дело, он заставил нас понять, что дело — это главное, он был неистов и неотесан. Но он был человек. Он умер

на работе. Он кричал на кого-то, а потом замолчал. Мы не любили, когда он молчал. Но на этот раз он замолчал навсегда. Он умер. У его гроба я сказал речь. Я сказал, что ураганная жизнь этого человека не прошла бесследно. Он живет. Я прочел стихи:

„Вот камень каменщик положит, Пройдут влюбленные впотьмах… Кто жив — живет, кто умер — тоже, Один — в домах, другой — в томах…“

Лев Яковлевич живет в томах детских книжек, которым он отдал свою жизнь. Снимите шапки, — умер настоящий человек!

А на этой фотографии изображен поэт Михаил Светлов. Это был светлый человек. Всей своей жизнью он оправдал свою фамилию. Он был всегда пьян, весел и мудр. Его любили все. Только очень плохие люди не любили Светлова. Очень плохие. Его шутки и афоризмы переходили из уст в уста и превращались в фольклор.

„Михаил Аркадьевич, — сказал я ему как-то. — Это правда, что вы сочинили куплет“:

„Хорошо, что Ю. Гагарин Не еврей и не татарин, Не тунгус и не узбек, А наш, советский человек“?

Он задумался, а потом сказал:

„Нет, это не я сочинил. Вообще, мне приписывают Бог знает что. Я в своей жизни сочинил только одну эпиграмму. Даже не эпиграмму, а надпись на публичном доме: „За плоть заплоть!“

Однажды ко мне позвонили, незнакомый голос сказал: „Что ж вы, гады, делаете? Светлов лежит при смерти, совсем помирает старик, и ни одна дрянь ему не поможет. Хоть бы продуктов ему купили, сволочи!“ — „Кто говорит?“ — „Это я вам говорю“. И трубку повесили.

Обеспокоенный, я набрал номер Светлова.

„Чего тебе? — сказал знакомый, картавый голос. — Чего тебе нужно?“

„Что с вами, Михаил Аркадьевич? Вы больны?“

„Конечно, болен. А кто теперь здоров?“

„Может быть, вам помочь?“

„А что ты можешь делать? Эй, ты, — закричал он кому-то в комнату, — не смей подметать мусор. Это мой мусор!“

„Ну, раз вы так кричите, значит все хорошо, — сказал я. — Так вам ничего не нужно?“

„Нужно, — подумав, сказал он, — мне нужен холодильник!“

„Зачем вам холодильник?“ — удивился я.

Он шепотом раздельно сказал:

„Чтобы было куда прятать мой темперамент“.

Я представил, как на его лице появилась знаменитая вольтеровская улыбка, и сказал:

„Хорошо, я вам достану холодильник“.

Я повесил трубку и горячо пожалел, что произнес эти слова. Где я ему

возьму холодильник?

„Девушки, где продается холодильник?“ — спросил я сослуживиц.

„Да что ты. Толя, — защебетали девушки, что ты, за холодильниками надо стоять 3–4 года, там очередь, проверки… Что ты, это невозможно“.

„Хорошо, — сказал я. Я поднял трубку и позвонил министру торговли. — По весьма важному делу, — сказал я секретарше. — Товарищ министр, умоляю вас, помогите мне достать холодильник для замечательного советского поэта Михаила Светлова“.

„Вы с ума сошли“, — сказал министр.

„Товарищ министр, — сказал я, — Михаил Светлов — гордость нашей поэзии, — в сущности, одинокий старик. За ним некому ухаживать, у него портятся продукты. Дайте ему холодильник, и вы окажете услугу всей нашей литературе“.

„Какой это Светлов?“

„Каховка, Каховка, родная винтовка“, — запел я в телефон.

„А-а! — вспомнил министр. — Это тот Светлов?“

„Это тот Светлов“, — заверил я министра.

„Ладно, позвоните моему заму, я дам распоряжение“.

Этот холодильник стоил мне здоровья! Я звонил замам и помам, в управления и магазины. Это было непростым делом. Оно двигалось по инстанциям. Наконец отчаявшись, я позвонил на коллегию министра.

„В чем дело, товарищ?“ — спросил меня рассерженный зам.

„Я о холодильнике Светлова“, — робко сказал я.

„Да, да, да, мне что-то говорили, — припомнил он, — сейчас я поставлю вопрос на коллегии“.

„Товарищи, это звонят по поводу холодильника, для поэта Светлова. Есть предложение продать ему холодильник. Кто против? Вопрос решен, товарищ!“

Я позвонил Светлову.

„У вас есть деньги на холодильник?“ — спросил я его.

„Какой холодильник?“

„В который вы положите свою память“, — зло сказал я.

„Мой мальчик, — сказал он, — ты-таки достал мне холодильник? Бедный! Ну ничего, я посвящу тебе стишок“.

Я привез ему сверкающий ЗИЛ, а он не успел посвятить мне стихотворение. Он был очень болен. И он умер в високосном году, в том самом, когда смерть прибрала к рукам многих достойных людей и пощадила многих недостойных.

А вы видите эту фотографию, дети? Это американский писатель Джон Стейнбек. Он был похож на лесоруба. Он был бородат и смотрел на мир одним глазом. Второй глаз он открывал в исключительных случаях.

Он встретился с молодыми писателями и спросил их:

„Как вы боретесь, волчата?“

„С кем?“ — не поняли „волчата“.

„Со всем!“ — отрезал он, не открывая второго глаза.

„Гм-гм!“ — замялись молодые писатели. Они боялись говорить и правду, и неправду. Молодой Аксенов сказал „гм“, молодой Евтушенко сказал“ „гм“, и все они сказали „гм“. И лишь молодая Ахмадулина сказала: „Дорогой мэтр, не думайте, что мы такие дураки, что не можем ответить на ваши прямые вопросы. Но нас, ей-Богу, заботит нечто другое. Вчера я ехала в своем автомобиле, и милиционер отобрал у меня права. Он сказал, что я якобы неправильно веду свой автомобиль. Сейчас меня заботит лишь одно — как мне вернуть свои права…“