Прощённые
Шрифт:
Эскиз двухъярусной изящной башенки на берегу залива. С высокой смотровой площадкой, где можно, укрываясь зонтиком, обозревать прибрежие и парк. С окном-колесом и гербом Белой Дамы. Где Белая Дама ждёт рыцаря… Или плясунья преданного оловянного солдата.
Ещё: скамеечки, колодец и беседки… Он наполнял придуманными им «готическими» безделушками Александрийский парк, как будто создавая сказку в духе мистика Перро на этой, непривычной к оным, русской почве. Игра увлекала. И обрусевший сын француза из Руана стал погружаться в собственные грёзы, творя придуманное – больше для себя. Так создаваемая им Александрия, всё явственнее превращалась в мир иллюзий…
Однако
– До вас заказчица.
А после положил поднос с визиткой перед Шарлеманем, прямо поверх разложенных бумаг.
Архитектор, приподняв от возмущения брови, взял в руки маленький, с тиснёной золотою надписью, прямоугольник… Он произнёс про себя имя, медленно, беззвучно шевеля губами, как будто обращаясь за поддержкой к памяти… Потом резко отставил стул и подскочил.
– Сюртук! Сюртук подай – да чёрный, и голубой жилет! – И тут же скинул на руки секретарю домашний полосатый архалук, пригладил волосы. Уже застёгивая пуговицы на жилете и придирчиво осматривая кабинет, велел:
– Проси! Да прикажи Матильде: чтоб кофей подавала на сервизе, ну ты сам знаешь…
– Не беспокойтесь, Иосиф Иванович, сам и подам.
Через порог предупредительно распахнутого кабинета вошла невысокая, стройная дама в летах в чёрном платье.
– Екатерина Владимировна, рад приветствовать, – произнёс архитектор с учтивым поклоном и указал на гостевое кресло, – Несказанно, несказанно рад…
Госпожа Новосильцева, урожденная графиня Орлова, не спеша, с достоинством, присела и, слегка улыбнувшись одними губами, взглянула внимательным и даже явно любопытствующим взглядом Иосифу Ивановичу прямо в глаза.
– Так вот вы какой господин Шарлемань. Я, впрочем, не разочарована. Да ведь и вы, я вижу, обо мне наслышаны…
Глава 2. Пришелец и Надменная
Наслышаны!… Когда-то, десять лет назад, имя Новосильцевых в Санкт-Петербурге было на слуху. Равно, как и их противников – Черновых. Та страшная, шекспировская драма двух семей рождала разговоры с кривотолками – в салунах и английских клубах, в ресторациях первой статьи и дешёвых харчевнях, а особливо – в кругу офицеров, да среди разночинной, полубогемной публики. Весь город будто разделился на сочувствующих и осуждающих, принявших сторону тех или других… Не только осуждающих – злорадствующих, чуть не ликующих в своём злорадстве – всё это явственно носилось среди сентябрьского тумана, в болезненном, нервозном петербургском воздухе.
В ту осень Шарлемань заканчивал строительство Скотопригонного двора, что на Обводном. Чопорно-строгие, тяжеловесные фасады его детища смотрели в город полукруглыми глухими арками – безмолвной данью питерскому классицизму. Кто-то язвительный, из щелкоперов-литераторов вскоре прозвал Скотопригонный «во весь рот зевающим от скуки» …
Увы, век классицизма близился к закату. Он
Повсюду чувствовалось сладкое, дразнящее, томительное ожидание перемены.
Архитектор запомнил тот пасмурный день, 14 сентября 1825 года. Он следовал мимо Обводного на Царскосельский, осматривая почти отстроенное здание, когда увидел движущуюся ему наперерез процессию…
Вначале – небольшая группа офицеров с траурными перевезями, (в том числе – в генеральских мундирах), за ними двигалась четвёрка лошадей в торжественных попонах, украшенных старинным родовым гербом, – она везла закрытую карету с гробом. В окне кареты Шарлемань увидел женское лицо – худое, бледное, почти бесплотное, пугающее и притягательное – одновременно.
За ними следовала вереница экипажей – с вензелями, гербами достойнейших русских родов: под топот копыт, да бренчанье колес, всё продвигалось к городской окраине. Там большинство сопровождающих отстанут, и только близкие поедут далее, в Москву, где под стенами Новоспасского монастыря закончит свой короткий путь Владимир Новосильцев – красавец, флигель-адьютант, потомок знатнейшего рода Орловых.
Тем временем, в Семёновских казармах, влачил свои последние мучительные дни его противник, со страшной рваной раной в голове – подпоручик Константин Чернов.
Прощание с подпоручиком Черновым произошло в последнюю неделю сентября.
Путь от казарм до Смоленского кладбища тесно наполнился молодыми людьми. На дрогах под малиновым тяжёлым балдахином везли заваленный венками и цветами, помпезный гроб. До звона в ушах надрывался военный оркестр, путь освещали вереницы факелов – и то и дело, там и тут, взмывались стиснутые кулаки и раздавались надрывные возгласы. Здесь были и родные, и чужие, знавшие близко и почти не знавшие его, осведомленные лишь понаслышке и вовсе уж случайный любопытствующий люд. Но все, ведомые особой силой, охваченные нарастающим порывом, почувствовали здесь себя едиными. И чувство это взбудоражило неискушённые умы.
Припомнил Шарлемань и строки, звучавшие после черновских похорон в трактирах от подвыпивших студентов и молодых разгорячённых офицеров:
«Клянемся честью и Черновым,
Вражда и брань временщикам…»
– Увы, господа, – размышлял он тогда, – вражда и брань лишает разума, без разума не будет чести, без разума не станет ничего. И далее:
«Нет, не Отечества сыны,
Питомцы пришлецов презренных,
Мы чужды их семей надменных..»
И вот, десятилетие спустя, он, что из этих, «пришлецов презренных», сидел напротив той, «надменной», и всматривался в постаревшее, но все ещё на редкость милое, с особой мягкостью неярких черт, лицо её.
Тогда, мелькнувшее в окне кареты, это лицо было почти безумным; сейчас, напротив, – выражало совершенное спокойствие и твёрдость. И со спокойной твёрдостью она произнесла:
– Считала и считаю, ныне, как и ранее, себя сыноубийцей. Не скрою – много лет ждала от Господа расплаты и приняла бы с благодарностью, для искупления хоть толики вины моей. – Она печально развела руками. – Вместо меня наказаны другие – да карой, которой я им не желала…
«О, да, – подумал Шарлемань, вспомнив об участи Рылеева (по слухам, Кондратий Рылеев был главным зачинщиком свары), такого конца никому б не желать…»