Прощайте, скалистые горы!
Шрифт:
Ломов поднялся на палубу и посмотрел на берег. Мрачным и таинственным казалось ему всё вокруг, особенно сопки, куда он должен пойти сейчас.
С берега доносились людские голоса, ржанье лошадей. Слышались они всё ближе, громче, и вскоре на пирсе показалось с полроты морских пехотинцев, одетых в телогрейки, ватные шаровары и сапоги.
Ломов старался разглядеть лица людей, но не мог. Неожиданно он услышал смех, донесшийся с берега, и почувствовал облегчение. Как будто бы ожили и даже приветливо звали к себе суровые сопки. Не дожидаясь, пока подадут трап. Ломов спрыгнул с борта
— Жду с победой! — вслед ему крикнул штурман, помахивая рукой.
— Спасибо! Желаю вам удачи, — ответил Ломов и быстро пошёл к дороге.
Остановился он около повозки, на которой сидели трое матросов в ватниках и бескозырках.
— Товарищи! Где находится бригада морской пехоты? — спросил Ломов и, не получив сразу ответа, добавил: — Я на «Вятке» приехал, первый раз…
Матросы рассмеялись. Один из них слез с повозки и, подойдя к Ломову, сказал:
— Ездят только на подводах, а по морю ходят, товарищ лейтенант.
Ночной мрак скрыл краску, выступившую на лице Ломова.
— Я командир взвода морской пехоты, — Ломов сделал ударение на последнем слове, он сел на подводу и с подчёркнутой серьёзностью продолжил: — Вижу, вы старые подводники. А вот я вчера интересный случай наблюдал, могу рассказать?
Матросы согласились, чувствуя, что лейтенант не хочет уйти от них побеждённым.
— Был я на «большой земле» в Доме флота. До начала кинокартины разговорился с капитаном, лётчиком, моим соседом, который вдруг шепнул мне: «Вот врёт парняга, давай послушаем». И он указал на сидящего перед нами сержанта с авиационными погонами. Тот рассказывал девушке: «Сбил я и этого, топаю на аэродром. Кругом вода, жуть. Вдруг смотрю «рама» летит, это самолёт у них есть такой «хенкель». Я за ним, подстроился в хвост, строчу на всю катушку из пулемёта, но, беда, кончились патроны. Что делать?»… Сержант в азарте даже пригнул голову и растопырил пальцы. А мой сосед лётчик шепчет ему на ухо: «А ты бы его кнутом, кнутом!» Недовольный сержант резко посмотрел в нашу сторону. Я хорошо запомнил его вытянувшееся лицо и большие, круглые, мигающие глаза.
— Почему ему так сказал капитан? — спросил матрос, подтрунивавший над Ломовым.
— Я тоже поинтересовался у капитана. Оказалось, что сержант — просто ездовой, как и вы, — подчеркнул Ломов. — Он возил в бочке пресную воду на аэродром… А уж если строго говорить, то корабли ходят, моряки плавают, а пассажиры ездят. Я же был на «Вятке» пассажиром.
— Два ноль в пользу лейтенанта морской пехоты, — без обиды сказал матрос.
— Так как же мне добраться до бригады? — снова спросил Ломов.
— До бригады далеко, товарищ лейтенант. Кругом сопки, не объяснишь. Переждали бы до утра в сапёрном батальоне, там расскажут, — посоветовали матросы и объяснили, как дойти к сапёрам.
Ломов распрощался и не спеша стал подниматься на сопку. В небе вспыхнул осветительный снаряд. Медленно опускаясь, он осветил море и сопки. Донеслись отдалённые выстрелы и очередь пулемёта. Так же неожиданно всё смолкло. Ломов понял, что идёт в противоположную сторону от переднего края. Пройдя сопку, он остановился. Дорогу преградила бурная, клокочущая речка, бежавшая в море. Ломов ступил на мокрые и скользкие
Ломов перебрался на другой берег речки, обошёл сопку. Около землянок сапёрного батальона его остановил часовой. А через несколько минут лейтенант уже сидел около чугунной «буржуйки» и грел руки.
Дежурный по батальону, пожилой сержант, приветливо встретил Ломова, говоря: «Сюда все заходят, у нас своего рода местная гостиница». Одет он был, как и те матросы у пирса, только на левом рукаве его телогрейки желтел вышитый жёлтый якорь. Было что-то отцовское, добродушное в выражении серьёзного лица хозяина «местной гостиницы». Он заметно радовался гостю.
В чугунке потрескивал догорающий хворост. Угрожающе подмигивала коптилка, намереваясь погаснуть.
Суровое фронтовое жильё Ломову показалось уютным. Он перебирал в памяти события этой ночи: и прорыв «Вятки» мимо немецких батарей, и спасённые матросы, и разговор с ездовыми у пирса, и ночной путь по полуострову — всё это представлялось молодому лейтенанту настоящим вступлением во фронтовую жизнь. Он с нетерпением ждал утра, начала своей боевой службы.
Остаток ночи прошёл незаметно в беседе с сержантом, который расспрашивал лейтенанта о «большой земле». И вот с окна сошла тёмная пелена, в Заполярье наступил поздний осенний рассвет.
Ломов оделся, расспросил о дороге в бригаду, простился и вышел из землянки. Отсюда не было видно ни моря, ни залива. Несколько чаек, покружившись, скрылись за ближней сопкой. Значит, там залив, а дальше — море. Ломов вдохнул свежий воздух осеннего утра, огляделся и поднялся на гребень сопки. Причал Оленьего озерка был пуст; на месте, где стояла «Вятка», качалась на волне шлюпка. Транспорт ночью же ушёл на «большую землю», чтобы до рассвета проскочить мимо берега, занятого врагом.
Темнело, когда Ломов, уставший, с попутчиком — почтальоном, подошёл к расположению штаба бригады.
Начальник штаба капитан второго ранга Антушенко не дослушал доклада Ломова.
— Знаю, знаю, приказ мы получили… Садитесь, — предложил он, прислоняясь спиной к стене землянки, оклеенной газетой. Белёсые широкие брови его подпрыгнули, на большой открытый лоб набежали морщинки.
Антушенко произносил слова отрывисто, быстро, потряхивая петушиным хохолком на голове. Ломову он показался похожим на Суворова. Позже лейтенант узнал, что начальника штаба и в самом деле чаще называли Суворовым, чем по фамилии.
— С желанием приехал?
— Если по-честному признаться, то вначале без особого желания.
Антушенко нахмурился, но откровенность молодого лейтенанта понравилась ему.
— Отчего же так?
— Как же, товарищ подполковник, заканчивая училище, я мечтал о корабле, а попал в пехоту.
— Э-э, батенька мой, да ты, я смотрю, солёный насквозь, в ракушках весь — и вдруг в пехоту, ай, ай, ай, какая несправедливость, — с насмешливым сожалением проговорил Антушенко, тряся петушиным хохолком.