Прощайте пацаны!
Шрифт:
– Здравствуйте бабушка Варя! – громко ору с порога.– Мамка прислала меня за ряженкой.
– Доброе утро, унучек,– улыбается она. – Щас слажу в погреб и достану.
– А де дед? – почесываю ногу о ногу.
– Де где ж ему быть? В саду или огороде.
Я выскакиваю из кухни и открываю калитку в сад, похожий на сказку. Таких у нас на поселке Краснополье, что на краю города, ни у кого нет.
Сразу же за калиткой, по центру сада, одна за одной, три, выше крыши дома, груши – лимонки, за ними, такие же высокие еще две – «лесные
Груши дед Левка сажал, когда на свет появлялся сын, и первая была папкина.
Все деревья такие большие потому, что каждую весну и осень дед щедро удобряет сад с огородом коровьим навозом – трехлеткой.
Когда наступает лето, ветви на них ломятся от плодов, которые с удовольствием едят, а еще варят повидло с вареньем и сушат на зиму.
Спросите, откуда я все это знаю? Наверное, потому, что башковитый, так говорит папка.
Я, к примеру, могу читать с пяти лет, считаю до тысячи и даже имею свои книжки: «Конек Горбунок», «Чук и Гек», «Приключение Буратино», «Волшебник изумрудного города» и «Старик Хоттабыч»». А еще у меня хорошая память: того же «конька» знаю наизусть. Как и два стиха Пушкина – про Лукоморье и царя Салтана.
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой…
До чего же красиво, просто дух захватывает!
Ладно, что-то я сильно разболтался, где там мой дед Левка?
А вон и он, в самом дальнем конце сада возится у своих ульев. За ними обширный, жирно отливающий черноземом огород с одинокой яблоней – дичкой на меже, а еще дальше, до самого горизонта, голубая степь, в которой виднеются шахтные терриконы.
– Дедуля! – кричу, – здравствуй!
Ближе не подхожу, боюсь. Прошлой осенью меня жиганула у улья в щеку пчела, я завизжал как поросенок и дал стрекача к бабушке, где та поставила мне припарку.
Дедушка неспешно оборачивается, и идет ко мне. Он на голову выше бабушки, с бритой наголо головой, в синей сатиновой рубахе навыпуск и широких штанах. На ногах галоши.
– Добрай раницы, Валерык, – подойдя, треплет широкой ладонью меня по вихрам. – Прыйшов у госци?
– Не, – верчу я головой, мамка прислала за ряженкой.
Затем, в ясном свете и гудении пчел, мы идем с ним по саду в сторону дома.
Все мои деды и бабушки, а их целых шесть, очень интересные люди. Например, тот
По национальности он зюзюк* и приехал в наши края после Гражданской войны из Беларуси. Эта такая страна, она далеко – далеко, там, где садится солнце. Здесь он стал работать забойщиком на шахте, женился на бабушке Варе (она русская) и построил дом.
Как рассказывали бабушка и папка, на Краснополье он был самый сильный человек. Мог рубить отбойным молотком уголь две смены, на спор ломал подковы и занимался французской борьбой. Не раз выступал в Луганске и Сталино* на первенство Донбасса, где брал призы и мечтал победить Поддубного. Это такой борец, чемпион мира. Его фотографию я видел в журнале «Огонек», который выписывает папка. А в семейном альбоме, кроме других есть фотография деда в смешном купальнике и с двумя медалями на шее.
Дед показал мне пару приемчиков (я тоже люблю бороться) и иногда валю на землю даже пацанов старше себя.
– А батька дома? – спрашивает он, когда затворив калитку в сад, мы подходим к летней кухне.
– Нема, – отвечаю я, – с утра на работе.
Батька, в смысле мой папка, работает начальником шахты «Давыдовская», что в степи за поселком Булатовка и железнодорожным переездом. Он часто задерживается там допоздна, а иногда выходит и в воскресенье, как сегодня. Дает стране угля – как говорят шахтеры.
На столе в кухне уже стоит крынка с ряженкой, на которой шоколадного цвета корочка, бабушка сидит рядом на табуретке и перебирает фасоль.
– Может выпьешь утрешнего молочка? – поднимает на меня добрые глаза.
– Не, ба (отрицательно верчу головой) у меня делов много.
– И какие жа у тябя дела? – кряхтя опускается дед на табуретку.
– Схожу к деду Никите, он обещал мне сделать саблю. Буду рубать ею будяки*.
– Передавай сватам поклон, – говорит бабушка Варя на прощание.
Спустя пару минут я топаю по улице, прижимая к груди крынку. У наших ворот блестит на солнце новенький «Москвич» – с работы приехал папка.
На улице имеются еще три машины: «Победа» и две «Волги». На «Победе» ездит здоровенный толстый дядька, которого все зовут Фотограф, хотя его фамилия Удовиченко. Он заведует городской фотографией. А на «Волгах» с красивыми оленями на капотах, дядя Вася Лисов и дядя Толя Бандурин, оба работают у отца забойщиками.
Я как-то спросил у него, – па, а почему ты не купил «Волгу»? Она больше и красивее.
– Денег не хватило, – улыбнулся он.
– А у дядей Васи и Толи хватило?
– Ну да, они получают больше.
– Как так? Ты же их начальник.
– Больше всех на шахтах, зарабатывают забойщики с проходчиками сынок, и это справедливо.
Когда я подхожу к воротам, слева раздается громкий свист. На крыше дома напротив, в майке и трусах, стоит мой друг Сашка Винник. Задрав вверх голову и сунув в рот пальцы, гоняет голубей. В синем высоком небе кружится десяток дутышей и турманов.