Прощайте, любимые
Шрифт:
Все молчали, с любопытством рассматривая подвижного приветливого дядьку, а он погладил бороду и заключил:
— Может, кто хочет знать, как меня кличут, Так в церковной книге поп, чтоб ему ни дна ни покрышки, записал Фелицианом, а в деревне зовут Фелей. Ну, шагом арш... — старик довольно резво зашагал по лесной дороге, потом свернул на едва различимую тропу.
— Ты примечай, красавица, — поворачивался старик к Вере. — Вот эта кривая береза одна такая в наших краях. Будто кто нарочно ее согнул, а там вон на опушке
— А вам сколько? — не удержалась Вера.
— Сватов к тебе не пришлю, — улыбнулся старик. — Нет, правда...
— Семьдесят пять стукнуло, с гаком.
— Не может быть, — отозвался шедший вслед за Верой Федор. — Моему батьке шестьдесят, так он выглядит намного старше.
— А кто твой батька?
— Председатель колхоза... был.
— Видишь ли, — сказал старик, — он правил людьми, а я лесом. Разница. Сосенка или, скажем, березка какие мне неприятности учинят? Наоборот, Березка соком напоит, сосна в тени укроет, пошумят меж собой про житье-бытье, а мне радость одна. От радостей ни морщин, ни седого волоса. А человек, он, брат, и глазом, и словом, и ножом, и пулей может тебя...
— Психология... — проворчал Федор.
— Чего? — не понял старик.
— Говорит — чистая правда, — перевела непонятное слово Вера.
Федор улыбнулся. Вера оглянулась, спросила! — А как ты попал в эту машину? С того света?
— Из лагеря военнопленных,
— А в лагерь?
— О, это длинная история. Ты лучше о себе скажи.
— Моя история тоже не короткая. Пока вы ездили под Чаусы, моих стариков и сестренку разбомбило. Поженились с Сережкой, и живу у него. Мать его недавно похоронили.
Некоторое время шли молча.
— Большую цену заплатят они нам за все, ой, большую... — сказал Федор.
— А пока ты прячешься от них, а не они от тебя... — заметил старик.
— Вот именно — пока, — зло продолжал Федор. Он хотел еще что-то сказать и замолчал. Так всю дорогу до базы он не проронил ни слова. Вера тоже молчала. Один Фелициан что-то ворчал про себя, но ни Вера, ни Федор не могли разобрать что именно.
По едва заметным кладочкам перешли большое болото, а за ним снова открылся сухой боровой лес с солнечными земляничными полянами. На одной из них пришельцев остановил вооруженный наряд.
— Стой, кто такие? — спросил, очевидно, старший, а партизан помоложе воскликнул:
— Вы что, дядьку Фелю не узнали?
— Не узнал. Проходите...
Вокруг поляны были вырыты добротные землянки. Дверь одной из них открылась, и Вера с Федором сразу узнали вышедшего из землянки Устина Адамовича. Был он в серой клетчатой кепке, стеганке, перетянутой широким офицерским ремнем, на котором держалась кобура револьвера. В добротных сапогах и брюках
— А, Фелициан, добро пожаловать. Мы уж беспокоиться начали... — Он пожал руку старику, а увидев Веру и Федора, остановился на мгновение и удивленно произнес: — То, что придет Вера, я знал, а что будет и Федор... ну, обрадовал, спасибо. Веди, Фелициан, хлопцев к начальнику штаба, пускай оформляются...
Вера осталась.
— Устала? — посмотрел ей в глаза Устин Адамович.
— Вы и есть Березняк? — спросила в свою очередь Вера.
— Нет. Он погиб в одном из первых боев. Но название отряда Березняка так и осталось... Пойдем-ка сперва на кухню, а потом говорить будем.
Встретила ее моложавая повариха в цветастой косынке и таком же переднике.
— Вот наша гостья, Анна Степановна. Прошу любить и жаловать. А я к новичкам.
Анна Степановна поставила на стол из неструганых досок железную миску дымящегося борща, подала кусок хлеба и сама села напротив Веры.
— Вы не стесняйтесь. Как вас зовут? Вера назвалась.
— Не стесняйтесь, Вера. В городе, небось, голодно.
— Туговато... — согласилась Вера, взяла ложку и отхлебнула из миски.
— Мамочка, какая вкуснятина!.
— Льстите?
— Честное слово. Я вот готовлю свекру и мужу и каждый раз боюсь, что они откажутся есть.
— Скромничаете.
— Я ведь никогда этим дома не занималась, а потом так случилось, что...
— А я любила повозиться на кухне, — призналась Анна Степановна. — И, — знаете, какое-то особое удовольствие видеть, как приготовленное тобой едят с аппетитом. Мы с мужем до войны оба работали, но я успевала готовить и не разрешала ему ходить в столовую. Даже иногда скандалили из-за этого.
— А он кто у вас?
— Секретарь райкома партии.
— А разве и теперь?... — удивилась Вера.
— Да, и теперь работает райком. Да еще как. Ни дня, ни ночи. Теперь об обеде некогда скандалить. Где перекусит, а где и поголодает. Всякое случается. То фашисты прижмут, то полицаи. А народ за нас. Есть, конечно, и подлецы. Так они и до войны были, ничего удивительного...
— Анна Степановна, какие же сейчас могут быть собрания или, скажем, беседы с населением?
— Обыкновенные. Как и до войны, Только под охраной наших партизан.
— А сами вы кто?
— Учительница. Кончала могилевский институт в тридцать седьмом...
— А я в тридцать седьмом только поступила.
— Да мы с вами родственницы! — воскликнула Анна Степановна. — Вы знаете, как хочется в школу, — иной раз даже во сне вижу, что веду урок... Устин Адамович обещает дать мне со временем школу и здесь в лесу.
— Вы давно его знаете? — спросила Вера.
— Давно. Еще при жизни жены его… Такая красавица была, ну, вроде вас.
— Ну, что вы... — смутилась Вера.