Прощайте, любимые
Шрифт:
— С чем лежали в больнице?
— Да так... — махнул рукой Сергей.
— За так в больницу не берут и прически не портят. Секрет? — улыбнулся Устин Адамович.
— Признаться, что ли? — тоже улыбаясь, спросил Сергей Федора.
— Признавайся, чего там...
— Из-за девушки попало...
— Отступил? — спросил Устин Адамович, открывая квартиру.
Сергей с Федором вошли в коридор, остановились.
— Да вы проходите, садитесь, сейчас сообразим по холостяцки... — пригласил Устин Адамович. — Так ты не ответил на мой вопрос.
— Отступил... —
— Берите там пепельницу и курите... — говорил из столовой Устин Адамович, звеня посудой. — А что отступил — дурак.
— Убьют ведь... — вмешался Федор.
— Не убьют. Если любишь — не отступайся. Она поймет, что это от большой любви. А поймет, значит, все в порядке, значит, ты победил.
Устин Адамович вошел в кабинет, накрыл журнальный столик газетой, поставил бутылку и три рюмки:
— Не пугайтесь, это легкая настойка, для разговора.
— Легко сказать — победил... — бросил с равнодушием Сергей.
— Конечно, нелегко, — согласился Устин Адамович. — Хотите, я вам свою историю расскажу. Так сказать, для поучительного урока. — Он налил три рюмки, поставил тарелку с яблоками. — Ну, что ж, по первой для знакомства.
Настойка была сладкой и терпкой. Ребята выпили, взялипо яблоку, а Устин Адамович достал папиросы и закурил. Сергей смотрел на моложавое лицо его, живое, подвижное, и заметил, как не гармонирует с этим лицом круглая, коричневая от загара, совершенно лысая голова.
— Году в тридцатом окончил я педтехникум и за отличные успехи был направлен на учебу в пединститут. На радостях приехал я домой и в воскресный день отправился в соседнее село на вечеринку. Был там приличный клуб, и молодежь тянулась туда из всех прилегающих деревень. Гармонисты там жили хорошие, неутомимые, а нашему брату что надо было? — режь во всю ивановскую до утра. Бывало, кажется, все, выдохся гармонист, голова от усталости на плечах не держится, а он покладет ее на меха, глаза прикроет, а пальцы все равно как сумасшедшие пляшут по ладам.
А надо сказать, что в этой деревне существовало железное правило — на вечеринку приходи, веселись, но к девчатам их деревни клинья не подбивай. Все об этом знали, не нарушали эту неписаную конвенцию, и вечеринки проходили довольно спокойно, если не считать, что кто-нибудь из хлопцев хватил лишнего и начинал откалывать коленца. Такого просто убирали, и все.
Тем воскресным вечером все шло как обычно. Правда, появилась какая-то девушка, которую я прежде не видел. Была она стриженая, как в городе. В сиреневой блузке.
Мы танцевала вальс, и, знаете, я почувствовал какую-то радость в танце с этой девушкой, мне было легко и свободно, и вдвоем, мне казалось, мы могли бы не танцевать, а летать по воздуху.
Устин Адамович встал, прошелся по комнате, налил еще по рюмочке ребятам. Видно было, что эти воспоминания даются ему нелегко.
— Вы пейте, а я покурю... — сказал Устин Адамович и вынул из пачки новую папиросу.
Ребята
Устин Адамович опустился на стул, заложил ногу за ногу, обнял худые колени руками.
— Одним словом, ребята, понравилась мне эта девушка не на шутку — и глаза ее, веселые, смешливые, и белозубая открытая улыбка, и эта легкость, с которой двигалась она по залу.
После вальса была еще полька-трясуха, потом краковяк, потом еще и еще. Не помню, после какого танца, когда я проводил ее на место, а сам вышел покурить, меня прижал к стенке здоровенный хлопец.
— Ленку не трожь... Ты что, забыл наше правило?
— А разве она из вашей деревни? — притворился я.
— Ты дурочку не валяй, — предупредил меня все тот же парень. — Не то я тебе замешу тесто на морде...
Не знаю почему, но угроза на меня не подействовала. Когда гармонист по традиции заиграл марш и все начали расходиться, я пошел вместе с Леной. Если быть откровенным — Лена не очень горячо встретила мои ухаживания, но не противилась, когда я вызвался проводить ее.
В этот вечер мы говорили дежурные слова, сообщали поверхностные сведения друг о друге. Лена рассказала мне, какой замечательный студенческий городок в Горках, где она учится в сельхозакадемии. Наверное, больше нигде такого уютного и благоустроенного городка нет, потому что учебные заведения в городах это совсем другое дело. Я в свою очередь расхваливал Могилевский педтехникум, учебные корпуса, общежитие, где все— утопает в зелени.
— Знаю я ваш техникум, — сказала мне Лена, — мимо него проходит улица в сторону шелковой фабрики, кажется, Быховская. Пылища, машины грохочут по булыжнику, а рядом, внизу, — Быховский базар. Нет, сами учитесь в таких условиях.
Я засмеялся и сказал, что моя учеба в техникуме — позади. Впереди институт—на Ленинской улице.
На этом мы и расстались. Я не спрашивал, будет ли она на вечеринке в следующее воскресенье, она тоже, очевидно, не ожидала свидания. Когда она хлопнула калиткой и ушла, я не без сожаления запылил по улице в сторону своей деревни. И вдруг возле клуба дорогу мне перегородил все тот же здоровяк.
— Это ты? — спросил он, дохнув на меня перегаром. — Как будто, — ответил я и остановился.
— Я ж тебя предупреждал по-хорошему, а ты, как видно, не понимаешь...
Удар большой силы свалил меня на землю. — Устин Адамович улыбнулся, погасил окурок и взял В руки яблоко. — Теперь смешно, а тогда мне было не до смеха. Хлопец колотил меня так, как мог и как хотел. Я только защищался. Когда он увидел, что я не поднимаюсь, плюнул, завернулся и пошел.
— Чтоб твоей ноги здесь больше не было, — сказал он. По пути домой я смывал кровь у ручья, потом стряхивал пыль с единственного шевиотового костюма, не желая пугать своим видом родителей, пошел в гумно и завалился на сено.