Прощальные слова

Райан Шери Дж.

— Никто не учил выживших справляться с последствиями разорванной на части жизни. Да и немного нас таких было.

— Но должна же была быть хоть какая-то помощь, да?

Она тихо смеётся, как будто бы я шучу.

— Эмма, это выглядело бы так, словно человек, который никогда не страдал от какой-либо зависимости, рассказывает человеку с ней о возможности жить дальше и предлагает способы борьбы. Только если ты прошёл через это, ты можешь давать советы жертвам. Плюс, большинство воспоминаний

были слишком тяжелыми, чтобы думать о них, поэтому я должна была запереть их в этом дневнике.

Я понимаю, что она говорит, но это не имеет смысла, она не говорила даже нам. Это больно.

— Разговор всегда помогает, — говорю я ей.

— Я говорю с тобой сейчас, дорогая.

— А как же мама и Энни?

Бабушка слегка качает головой:

— Я не хочу, чтобы они знали. Они слишком чувствительны, и уже слишком поздно объяснять им, почему я никогда не отвечала на вопросы, которые они задавали так много раз.

Даже не задумываясь, я отвечаю:

— Это может быть нашим секретом.

Как только говорю это, понимаю, что будет совсем непросто хранить его. Он оставит свой отпечаток на моей жизни.

— Я хочу, чтобы ты хранила его и никогда не забывала.

Я беру бабушкину руку и нежно сжимаю:

— Я могу сделать это ради тебя.

Глубоко вдохнув, она уверенно смотрит на меня:

— Я не хочу завтрашней операции.

— Нет, — спорю я. — Это единственный способ уберечь тебя от очередного инсульта. В этот раз тебе повезло. Он был лёгким. В следующий раз такого не будет. У нас нет выбора, бабуля.

— Эмма, — она говорит спокойно, — есть и другой выход.

— Что? Нет, его нет. Ты не будешь глупить, не после того, что произошло.

— Мне девяносто два. Я слишком стара для операции. Я слишком стара для чудес. Пора смириться с этим положением и двигаться дальше.

Она говорит так, будто обдумывает это уже долгое время, но я не понимаю, как можно так легко смириться с тем, что умрёшь. Смерть пугает меня. Мне казалось, все её боятся. Хотя, бабушка совсем не как все, и сейчас я понимаю это ещё лучше.

— Твоя жизнь ещё не закончилась, — мои слова пусты, потому что больше нет аргументов.

— Эм, я живу сама по себе, ем в одиночестве, каждый день говорю сама с собой.

— Я буду приходить чаще. Буду обедать с тобой, и ты сможешь говорить со мной, когда захочешь. Пожалуйста, я не готова отпустить тебя.

Я умоляю её передумать, но по глазам понимаю: она приняла окончательное решение.

— Ты должна начать свою собственную жизнь.

Я возражаю:

— У меня есть своя жизнь.

— Ты никогда не влюблялась, Эмма. Ты не понимаешь.

Когда до меня доходит смысл её слов, мне становится больно от того, что она говорит, но обдумав это, я осознаю, что

она может быть права.

— Я хочу того, что было у вас с дедушкой, — говорю ей. — Это входит в список вещей, которые я должна сделать в своей жизни.

Она приподнимается на локтях, кажется, прикладывая все свои усилия:

— Эмма, послушай, — она говорит прямо, — у нас с дедушкой была любовь, это точно, но не та самая, которую некоторые ищут на протяжении всей жизни. Он был хорошим человеком — моим лучшим другом в течение многих лет — относился ко мне прекрасно, но иногда выходит так, что мы проводим всю жизнь не с тем человеком.

Смятение. Должно быть, это оно.

— Бабушка, тебе нужно отдохнуть.

Я встаю, чтобы взбить её подушку.

— Сядь обратно, Эмма, — требует она. Твердость её слов заставляет меня сделать то, что она говорит, — я пытаюсь сказать тебе кое-что важное, ты должна выслушать.

— Ладно, — произношу я.

Краем глаза я вижу доктора Бека, заходящего в палату, но бабушка продолжает:

— Осесть очень просто, Эмма. Тяжело выйти из зоны комфорта, давая шанс тому, что все вокруг считают неправильным.

Я не понимаю, о чём она.

Рука доктора Бека находит моё плечо:

— Как она себя чувствует?

Хочу сказать ему, что она говорит какую-то бессмыслицу, но по какой-то причине мне кажется, что именно я не могу найти в этом смысл:

— Она выглядит хорошо, — отвечаю тихо.

— Что же, Амелия, завтра мы установим кардиостимулятор, чтобы предотвратить возможные инсульты в будущем. Как вы настроены?

— Нет, я не хочу этих ваших модных технологий в своём теле.

— Бабуля, пожалуйста, — умоляю я.

— Нет, — снова говорит она, и в её голосе звучит такое упрямство, какого я никогда от неё не слышала.

— Бабушка, я сделаю всё, чтобы ты передумала.

Впадая в отчаяние, я не понимаю, что ещё сделать, чтобы убедить в необходимости этой операции. Её нужно сделать. Это не обсуждается.

Она прикрывает глаза, но её веки поддёргиваются, словно она в глубоких раздумьях. После долгой паузы она снова их открывает и говорит:

— Хорошо.

— Правда? Ты согласна на операцию?

— Да, но с одним условием.

— Всё, что угодно. Чего ты хочешь?

— Избавься от Майка и сходи на свидание с этим милым мужчиной, — говорит она, указывая на доктора Бека.

Не думаю, что моё лицо могло бы стать ещё более красным или горячим, не воспламенившись при этом. Я замираю, глядя на бабушку «как ты могла» взглядом. Она лишь улыбается в ответ.

— Бабушка, — отвечаю я, не собираясь продолжать, учитывая, что доктор Бек стоит у меня за спиной.

— Я оставлю вас ненадолго, — говорит он.