Прощальное эхо
Шрифт:
Он нащупал рядом свой «спасительный» журнал, перелистнул мгновенным «веером» страницы и, опустив голову, вздохнул:
— Наташа, у вас, видимо, что-то случилось в жизни, да? Вам, наверное, плохо, и поэтому…
Ей вдруг стало так стыдно, что еще сильнее захотелось заплакать. Стало стыдно и жалко этого, наверное, неплохого парня, который виноват только в том, что нарвался на глупую истеричку. Но одновременно захотелось, чтобы он не чувствовал себя обманутым и обиженным. Да и к тому же, какая разница, кто, если не Андрей?
— Нет, Валера, я прекрасно понимаю, что делаю. Вы мне нравитесь. И, пожалуйста, не надо больше ни о чем спрашивать…
— Вы не пожалеете? — спросил он, поднимаясь.
— Нет, — покачала она головой и первой направилась
До «Полежаевской» доехали на такси. Валера жил в новой девятиэтажке недалеко от станции метро. Выйдя из машины, Наташа взглянула на ровные, тянущиеся вверх ряды застекленных лоджий и подумала, что у него в квартире тоже наверняка такая лоджия. Порядок на ней, конечно, идеальный. Никаких там старых табуреток и ненужных коробок. А дома он ходит в качественных шерстяных трико и джемпере с треугольным вырезом.
В общем, все совпало. Кроме, пожалуй, трико. Лучников не стал переодеваться, а джемпер с рельефными зигзагами был у него под пальто.
— Проходи, пожалуйста, в комнату, — сказал он, снимая с нее куртку. Здесь, на своей территории, он перешел на «ты». — Я сейчас, на секундочку.
Наташа кивнула, пригладила волосы и взглянула на себя в зеркало в прихожей. Глаза у нее сейчас стали безумными и огромными, ну просто как у кошки, брошенной в море. В зеркале отразился торопливо удаляющийся на кухню Валера, она секунду помедлила, а потом решительно отлепилась от зеркала и вошла в комнату.
Лучников появился после того, как прожурчала вода в туалете, прогромыхали трубы в ванной и жалобно звякнуло что-то на кухне. В руках он держал два бокала и бутылку вина. Марку Наташа не разглядела, да ее она и не особенно интересовала. На бокалах, только что ополоснутых водой, застыли мелкие брызги. Она представила, как они будут целоваться при свете, с мучительной ясностью отмечая все неровности, шероховатости и пятнышки на лицах друг друга. Потом разденутся и лягут в постель, и на стуле останется висеть ее черный лифчик с маленьким атласным бантиком. И как вообще можно ложиться в постель, предварительно договорившись об этом? Что, просто вот так лечь и раздвинуть пошире ноги? Или повернуться лицом друг к другу и по команде «три-четыре» продолжить обмен поцелуями?
— Выпьем вина? — спросил Валера, присаживаясь рядом с ней на диван. Он произнес это неуверенно, как, впрочем, и все, что говорил в последнее время. А глаза его в этот момент тревожно вглядывались в ее лицо, пытаясь прочитать в нем объяснение происходящему. Она вдруг заметила, что губы у него нежно-розовые, как у пластмассового пупса, и местами обветренные. Наверное, ее «будущий супруг» имел детскую привычку облизывать их языком на ветру. Может быть, он поцелует ее и тоже оближется? Скорее бы уже, скорее бы все кончилось!
— Задерни шторы, пожалуйста, — попросила она, чувствуя, что голосовые связки отказываются повиноваться. Лучников вздрогнул.
— Понимаешь, — развел он руками, — у меня только тюлевые гардины, темнее все равно не станет.
— Тогда не надо. Тогда давай вина…
Пробка поддалась с трудом. Валера долго возился со штопором, покраснел от натуги, как верхнее окошечко светофора. Наташа смотрела на него и думала о том, что все очень глупо. Что потом, если, конечно, у них будет это самое «потом», им будет стыдно вспоминать сегодняшний день. Все должно быть не так. Не так, как у них, не так, как у Олеси с Вадимом в больничном душе. А как?..
Пробка наконец выскочила, разломившись пополам. Лучников покраснел еще сильнее и разлил вино по бокалам. Они выпили, не чокаясь, не глядя друг на друга и не произнеся ни слова. Да и говорить было не о чем. Что мог сказать ей Валера? «Я люблю тебя»? Это прозвучало бы глупо и наверняка было бы враньем. «Я хочу тебя»? — еще глупее и неестественнее. Наверное, он тоже подумал об этом. Потому что просто приблизил свое напряженное лицо к ее лицу и неуклюже обнял за плечи. Наташа покорно подвинулась, раскрывая навстречу ему губы. Почувствовала, как он нервно и торопливо пытается раздвинуть ее зубы языком, как
Наташа резко дернула головой, отстраняясь от его губ, отодвинулась в угол дивана и заговорила быстро, торопливо, сбивчиво:
— Валера, прости меня, пожалуйста! Я в самом деле мерзкая и гадкая. Я не рисуюсь, это правда… В общем, я не могу. Не могу, и все. Я люблю другого человека. Он меня не любит, нет! Ты только не подумай, что я таким способом хотела кому-то отомстить. Ты хороший, умный, добрый. Тебе просто не повезло, что попалась такая, как я… Прости меня, пожалуйста! Я пойду, ладно?
Он растерянно кивнул, зачем-то взял свой бокал, взглянул на него удивленно и поставил на место. Его волосы смешно растрепались, а глаза сейчас были, как никогда, похожи на глаза беззащитного пастушка Иванушки. Наташа встала и бегом кинулась к двери. Она уже знала, что приедет сейчас в дом, из которого вечером уйдет навсегда, подойдет к Андрею и скажет, что любит его бесконечно, но мучить своим присутствием больше не будет. А еще попросит прощения за то, что ненавидела Оксану, и за то, что мысленно называла его влюбленным идиотом, придумавшим себе страдания и не желающим видеть, кроме них, ничего вокруг. Она скажет ему, что он имеет право на свою любовь, и никто не может, не должен заставлять его жить по-другому…
Когда она уже надевала куртку, сзади послышались шаги.
— А может быть, ты все-таки останешься? — Валера стоял в дверях комнаты, упираясь одной рукой в косяк, а другую безвольно уронив. — Нет, я не в этом смысле… Мы могли бы просто посидеть вдвоем. Или, еще лучше, сходить куда-нибудь. Если хочешь, расскажи мне, что у тебя случилось… Останься!
— Я не могу. Мне нельзя остаться, — сказала Наташа и захлопнула за собой входную дверь.
Ее нет уже два часа, а она сказала, что вернется к вечернему кормлению. Впрочем, какая разница? С приготовлением смеси он прекрасно справится и сам. Кроме того, Настенька уже большая и вполне можно приглашать к ней приходящую няню. Нет, Наташа пусть, конечно, живет здесь, сколько захочет. И, вообще, какие могут основания для обиды? Она имеет право на личную жизнь — красивая, обаятельная, молодая. Почему она должна сидеть целыми днями в квартире, как приклеенная, и без того уже сделав для него и ребенка столько, что ему не расплатиться за всю жизнь?.. Надо было в самом деле жениться на Алке. Тогда бы никаких проблем вообще не было ни у кого. Сейчас в шифоньере висели бы Алкины платья, у порога валялись Алкины тапочки, а сама она наверняка стояла бы у плиты, как обычно разведя ступни чуть ли не по первой балетной позиции, спокойная, довольная жизнью…