Прощальное эхо
Шрифт:
— А вот я ничего не понял! — Он присел рядом и приблизил к ней свое лицо с усталыми складочками, бегущими от крыльев носа к уголкам губ. — Совсем ничего не понял, Оксанка!.. Я так подозреваю, что ты очень сильно расстроилась из-за вчерашнего? Давай поговорим обо всем спокойно и уедем хоть в Голицыно, хоть к черту на кулички сразу после завтрака. У меня два свободных дня, и вот их уже никто не отберет.
Он еще говорил о каком-то завтраке, традиционной яичнице с «Останкинской» колбасой, вспоминал безнадежно далекое теперь Голицыно, а Оксана сидела на корточках, опираясь растопыренными пальцами левой руки о пол, и думала о том, что все кончилось страшно и просто. Наверное, и смерть будет такой же простой? Раз! — и перестанут чувствовать руки, глаза, губы…
— Андрей, я сейчас соберу свои вещи и уйду, — проговорила Оксана тихо и внятно. — И ничего уже изменить нельзя. Все решено, и в наших силах только остаться друзьями… Хотя, не думаю, что нам нужно будет видеться…
— Что ты несешь? — Он больно схватил ее за запястье. — Ты сама-то понимаешь, что говоришь?.. Конечно, можно было обидеться из-за сорвавшегося дня рождения, но бросаться такими словами нельзя! Я живой человек и тоже, в конце концов, могу разозлиться!.. Что я сделал не так? Что я должен был, по-твоему, сделать?! Взять тебя под ручку и увести из больницы, а назавтра узнать, что мальчик погиб, что Севостьянов перепугался в самый ответственный момент? И потом всю жизнь вспоминать, что в то время, как мы занимались любовью на кровати в голицынском санатории, у нас в операционной умирал ребенок?
Его голос сорвался на хрип, который перешел в надсадный, захлебывающийся кашель. Андрей на несколько секунд задержал дыхание, потом вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на нее уже как-то растерянно и ищуще, сильно наморщив лоб.
— Ну что ты молчишь? — Он снова потрогал ее за запястье, но теперь уже мягко и осторожно. — Накричал на тебя, да? Еще больше расстроил?.. Ну, прости, а?
Оксана осторожно высвободила свою руку и тяжело поднялась с пола. Ноги от долгого сидения затекли, и теперь по ним бежали противные мурашки. Она зашла в ванную, вытащила из стаканчика свою зубную щетку, достала с полочки фен. Можно было и не смотреть в зеркало. Она и так знала, что Андрей стоял за ее спиной. Похоже, он все еще считал происходящее глупой игрой или шуткой.
— Ну и что дальше? — спросил он, когда Оксана, отодвинув его плечом, вышла из ванной.
— Дальше спальня и большая комната. Там мои книги и пластинки.
— Тебе помочь собраться, или ты предпочитаешь, чтобы я не касался твоих вещей?
Слушать это было невыносимо, но не из-за едкой иронии обиженного человека, сквозившей в каждой его фразе. Невыносимо оттого, что Потемкин пока не понимал, что все это всерьез, а не понарошку. Оксана на секунду представила, как полыхнет в его глазах невыносимая боль, когда он наконец осознает, что происходит. Как возненавидит ее тогда! И лучше уж скорее, лучше сразу. Чем быстрее это произойдет, тем быстрее забудется…
— Андрей, — Оксана остановилась в дверях, упершись рукой в косяк, — давай сейчас не будем говорить о ерунде и что-то из себя изображать. Я очень тебя люблю, и никогда любить не перестану, но я ухожу… Насовсем… И я не вернусь, потому что ухожу к другому мужчине.
— А как же наша свадьба? — спросил Андрей растерянно и только потом, не дожидаясь ее ответа, повторил, как бы пытаясь понять смысл ее слов: — К другому мужчине?
Фраза «К другому мужчине» была выбрана явно неудачно. Оксана почему-то сразу представила на своем месте этакую тетку пятидесятых годов с завитыми крутыми локонами и платком, повязанным на лбу, как у гоголевской Солохи. Вот такая бы могла сказать: «К другому мужчине!» И у нее действительно могли быть «другие мужчины»: завхоз, бывший фронтовик, директор клуба и так далее… А у нее, у Оксаны Плетневой, всего-то и хотевшей, чтобы судорожно не пересчитывать последние рубли в очереди за мороженой говядиной,
— К другому человеку, — поправилась она, покраснев. — К мистеру Клертону. Ну ты знаешь, я о нем рассказывала…
И вдруг Андрей рассмеялся, легко и весело, как человек, долго пребывавший в напряжении и в конце концов услышавший на редкость приятное известие. Оксана смотрела на его прищуренные глаза, на жилки, проступившие на висках, на подрагивающий кадык и не могла ничего понять.
— Ну ты даешь, Ксюха! — наконец, произнес он. — Я тебе уже почти поверил. Но с Клертоном это, конечно, круто… Ты, наверное, позарилась на его миллионы, да? На шикарный дом где-нибудь в предместьях Лондона?.. А знаешь, что я сейчас у тебя собирался спросить? Ну перед тем, как ты сказала про этого Тома… и Джерри? Я собирался спросить, как же наш ребенок?
— А ребенка больше нет, — неожиданно для себя самой ответила Оксана и, быстро пройдя внутрь комнаты, распахнула дверь шифоньера.
— Это правда? — донеслось до ее сознания откуда-то издалека.
— Правда, — глухо отозвалась она, нервно перебрасывая через руку кофты и юбки. — И еще, Андрей, не надо больше искать со мной встреч и заводить бесполезные разговоры…
Последние ее слова вместе со старой известкой осели на пол после того, как она резко, с оглушительным треском захлопнула входную дверь…
До женской консультации на Сосновой она добиралась почти час. Автобусы от Сокола почему-то не ходили. И Оксана минут тридцать наматывала круги вокруг навеса остановки, тихо кляня общественный транспорт и думая о том, что гораздо быстрее можно было бы дойти до больницы пешком, прежде чем изволил подрулить автобус номер сто. Она втиснулась вместе с толпой жаждущих уехать в задние двери, прижалась спиной к поручню и, стоя одной ногой на самом краешке ступеньки, а второй вообще в подвешенном состоянии, доехала до улицы Бирюзова. Дальше можно было пройти через парк, но Оксана пошла вдоль дороги, потому что так было быстрее. Вообще-то прием у ее гинекологини сегодня заканчивался в час дня, значит, время еще оставалось, но откладывать неприятный разговор не хотелось. Тем более что ближе к обеду в консультацию стекалось много беременных, которых, естественно, пропускали вне очереди. Первую такую колышущуюся тетку в красном плаще она заметила еще метрах в двадцати от входа в консультацию. Она выползла из парка, огромная, как теплоход. Оксана вдруг подумала, что, может быть, и к лучшему, что ребенка у нее сейчас не будет. В общем-то она не чувствовала себя готовой стать матерью и, как ни странно, к будущему младенцу не испытывала ни нежности, ни любви. Даже необходимые анализы сдавала без свойственного будущим матерям трепета. Кстати, на прошлой неделе очередную явку в консультацию просто проигнорировала, не до того было! И сегодня гинекологиня наверняка будет ругаться и читать нравоучения. Впрочем, какая теперь разница?
Тетка в плаще свернула по коридору налево. Оксана облегченно вздохнула и направилась к своему врачу. Народу здесь было, к счастью, совсем немного: две женщины среднего возраста и молоденькая девчонка лет семнадцати с толстым учебником по электронике.
— Кто крайний к Милютиной? — вежливо осведомилась она.
Студентка подняла глаза от учебника, оценивающе окинула взглядом ее фигуру и спросила:
— Вы же не по беременности? Тогда будете за мной… А то мы их пропускаем, пропускаем, уже не знаем, когда и наша очередь подойдет…
Улыбалась она располагающе и заговорщически. Женщины на лавочке напротив согласно закивали головами, как два престарелых дрессированных попугая.
— Я по беременности, — ответила Оксана. Ждать ей не хотелось. Все три мгновенно и обиженно насупились. И только девчонка нашла в себе силы довольно хладнокровно процедить:
— Тогда заходите сразу, как врач освободится…
Милютина освободилась минут через пять. Оксана прошла в кабинет, села на стул рядом с акушеркой и принялась внимательно рассматривать ногти на собственной правой руке. Гинекологиня беседовала со своей коллегой из соседнего кабинета.