Прощальное эхо
Шрифт:
Наташа смутилась, почувствовала, что краснеет, и, поставив на стол флакон с экстрактом валерианы, потянулась за журналом назначений. Не хватало еще, чтобы он заметил, как у нее дрожат руки, когда она отсчитывает количество капель в каждый пластмассовый стаканчик. Нет, анестезиолог совершенно не нравился ей как мужчина. Но было лестно и приятно до дрожи, что с ней шутят, как со своей, то, что она уже понемногу становится частью этого замечательного, так нравящегося ей коллектива. С какой-нибудь девчонкой из училища, пришедшей сюда на практические занятия, никто так шутить не станет! Здесь свой маленький и уютный мир, и в него не принято пускать посторонних.
Журнал назначений
— Н-да, — прокомментировал анестезиолог, разглядывая темно-коричневую пахучую лужу, — сюда бы моего кота… Ну ты, Солодкина, даешь! Это, конечно, не препарат группы А, но и валерьянку тоже жалко. Полный флакон, надо же!
— Половина, — пробормотала она, оправдываясь и кивая на мензурки, — я уже половину разлила.
Наташа принялась энергично вытирать халат стерильной салфеткой. Пятно, естественно, не поддавалось, но самым обидным было то, что ноги под халатом тоже стали липкими и пахнущими валерьянкой. Надо же было так опозориться!
— Ладно, не расстраивайся, — анестезиолог отечески похлопал ее по плечу. — Позови Дашу, пусть подотрет. — И, все так же насвистывая, удалился по коридору.
Наташа поднялась со стула, отодвинула лоток с лекарствами к стене и нащупала в кармане халата ключ от душевой для персонала. Душ постоянно закрывался и изнутри, и снаружи, потому что, как говорили медсестры, пациентам очень часто приспичивало купаться, а табличка «Только для персонала» ровным счетом ничего для них не значила. Сейчас мыться «приспичило» ей. Ну в самом деле, не ходить же весь день с липкими ляжками? Тем более что в душе сейчас Олеся, смывает пот после трехчасовой операции, но кабинки — две, всем места хватит.
Уборщица Даша мыла полы шваброй в конце коридора. В воздухе рядом с ней, казалось, витало облачко хлорки, и трудно было понять, как она не задыхалась. Наташа все время испытывала к ней, ходящей в желтых резиновых перчатках до локтя и стоптанных сабо, некое подобие жалости. Нет, конечно, всякий труд почетен, но ползать весь день с ведром и тряпкой — это уж извините! Тем более, что удовольствия от своего «почетного» труда Даша явно не получала и тыкала шваброй в плинтус с таким остервенением, словно хотела сломать или то, или другое. А сейчас еще придется просить ее подтирать валерьянку возле стола…
— Даша, у меня к тебе большая просьба, — Наташа постаралась придать своему голосу оттенок вежливой деликатности, но отнюдь не униженности, — я там пролила лекарство, вытри, пожалуйста, пока кто-нибудь из больных не поскользнулся.
— Ага, — машинально кивнула та маленькой круглой головой с крашеными волосами, собранными на затылке в куцый хвост, и вдруг замерла со шваброй в руке, словно оживший памятник. Наташа, уже вставила в замочную скважину душа свой ключ и не совсем уверенно переспросила:
— Что-нибудь не так? Я что-то не то сказала?
— Нет, — Даша выразительно показала глазами на душ. — Ты что, туда собираешься?
— Ну да. А что такого?
— Но ведь там Олеся. Операция только что закончилась, — уборщица странно выделяла слова, словно вдалбливала в глупенькую Наташину голову их скрытый смысл.
— Там две кабинки, не понимаю, что такого особенного? — Наташа решительно повернула ключ в замке. Загадочное выражение Дашиного
Наташа толкнула дверь и окунулась в жиденькое облако влажного пара. В кафельный пол с грохотом била вода, в трубах что-то жалобно попискивало. На металлическом крючке висела одежда, а на полу стояли тапочки: две пары! Вадим Анатольевич, которого она наивно собралась называть просто Вадиком, стоял под душем, отфыркиваясь от струй воды. Оказалось, что его плечи и спина густо усыпаны большими коричневыми веснушками. Вадим Анатольевич как-то странно покряхтывал и ритмично подавался вперед нижней частью тела. А талию его обвивали розовые женские ноги с удивительно чистыми, нежными пяточками. Почему-то Наташа сначала заметила именно эти пяточки, аккуратненькие, как у ребенка, без малейшего намека на старую, заскорузлую кожу. Голову Олеси с болезненно зажмуренными глазами и мокрыми, откинутыми со лба волосами, она увидела не сразу. Вадим Анатольевич почувствовал присутствие кого-то постороннего и развернулся к Наташе вместе с Олесей. Это его движение добило Наташу окончательно. У нее самой еще ни разу не было мужчины, но не потому, что она была убогой скромницей — просто почему-то пока не сложилось, не получалось. Но она знала, что, когда придет время, воспримет это совершенно нормально и естественно. Знала точно, определенно. И все-таки сейчас, тупо глядя на рыжего Вадима Анатольевича и похожую на мокрую ящерицу Олесю, она не чувствовала ничего, кроме тошноты. Чувство стыда пришло позже. Когда кто-то из них выдохнул «о!», Наташе стало стыдно за свою детскую глупость, за жуткую неловкость ситуации. Взрослые люди занимаются интимом, а она, как коза в чужой огород, вперлась в этот душ!
Наташа попятилась из душа, рукой нащупывая за спиной дверь, и в буквальном смысле вывалилась в коридор, проскользнув мокрой туфлей по свежевымытому линолеуму. Даша стояла возле самой двери, видимо, предвкушая развитие событий. И когда Наташа плюхнулась на пол, больно ударившись копчиком, уборщица назидательно произнесла:
— Ну что, Селедкина, получила?
Из сестринской выглянула уже собравшаяся домой Жанна.
— Что случилось? — спросила она недовольно, глядя на все еще сидящую на полу Наташу.
— Селедкиной помыться захотелось! — весело прокомментировала Даша.
— А! — отозвалась Жанна понимающим, но все же несколько обалдевшим тоном, и выразительно покрутила пальцем у виска. — Надо же! «Селедкина»! «Солодкина» — «Селедкина», интересно…
С тех пор прозвище к ней намертво пристало. Пару дней с Наташей опасались разговаривать, а потом Олеся, видимо, устав натыкаться на ее испуганный и вопросительный взгляд, выдала:
— Ну что ты все смотришь, что смотришь? С небес, что ли, свалилась? Никогда не видела, как люди трахаются?.. Ты что, из института благородных девиц или из медучилища? Или у тебя в общаге не рассказывали про особенности хирургического отделения?
— Про какие особенности? — пролепетала Наташа. Олеся от ярости начала медленно заливаться краской. А Жанна, более спокойная, тоном школьного педагога объяснила:
— Понимаешь, Селедкина, здесь тратится слишком много нервов, и чувства насилуются, ну, как в театре. Поэтому людям нужна разрядка… Каждый день видеть кишки и кровь, это не каждый выдержит…
И тогда Наташа задала роковой для себя вопрос, глупый и искренний, но, естественно, показавшийся ее коллегам ироничным:
— А жены хирургов об этой особенности отделения знают?