Пророки
Шрифт:
«Можно, я тебя поцелую?»
«Что ты! – Она прикрыла губы рукой. – Ты ведь знаешь, тогда мы умрем, ты и я!»
«Я хочу этого!»
«Нет, – она вскочила на ноги. – Нет! Нет! Нет!»
Она убегала к ладье, повторяя «нет», и гребцы впрыгнули в лодку, схватили ее за руки и втащили туда, а я, окаменев, слышал только умирающее в морском шуме «нет»… И еще до меня донеслось: «Я вернусь! Когда-нибудь я обязательно вернусь!»
Проходили годы, десятилетия, столетия, а я все бродил по этому берегу, слушая морской прибой, наблюдая, как камнем в слепящую голубизну падали белоснежные
Но я ей поверил. Я буду ждать ее тысячелетия, пока не погаснет Солнце.
– Пора за работу. Уже воскресенье, и через три часа мы тронемся в обратный путь.
Я открыл глаза и уставился на электрический фонарик, который стоял на выступе серой стены.
– Почему «нет»?
Кучеренко рассмеялся.
– Что-нибудь приснилось?
– Да. Что-то грустное и очаровательное. А тебе?
– Мне тоже.
Мы снова принялись за работу. Теперь я писал очень медленно, как-то выдавливая из себя слова и фразы, но, странное дело, они начали казаться мне весомыми и обоснованными, хотя я знал, что просто фантазирую. Мне показалось, что и Владимир писал медленнее, чем вчера. Он иногда откладывал тетрадь, закрывал глаза и сидел так минуту-другую… Работа явно не клеилась, в голове была какая-то тяжесть, тяжелая пустота, в которой изредка проплывали ленивые мысли.
– Все, – сказал я. – Дай мне пива и воблы.
Пока я пил пиво, Владимир вытащил из моего рюкзака два больших серых пакета и вложил в их свою и мою тетради. Тщательно заклеил пакеты липкой лентой, и один пакет передал мне.
– Мой прогноз бери ты, а я возьму твой. Вскроем вечером двенадцатого сентября.
Странно: когда в лабораторию вошел Валерий Степанович, я почему-то вздрогнул. Мне показалось, что и Кучеренко, всегда небрежный и расхлябанный, подтянулся и насторожился.
– Привет, детки, – это было его обычным приветствием, хотя мы никогда не называли его папашей, даже между собой.
Он подошел к каждому из нас, посмотрел на приборы, бегло полистал наши рабочие тетради.
– Ну, что-нибудь получается? Есть какие-нибудь идейки? Да что вы на меня так уставились?
Действительно, я и Кучеренко смотрели на нашего руководителя, как будто видели его в первый раз. И вдруг Кучеренко ни с того ни с сего, с каким-то несвойственным ему волнением заявил:
– Вы пришли к нам с новостью, не правда ли, Валерий Степанович?
– Правда, – ответил тот. – Вам уже кто-то наболтал?
– Наболтал, – ответил Кучеренко.
Но я-то знал, что нам никто ничего не наболтал…
С этого все началось.
Я не видел, а скорее почувствовал, как вошла она, как поздоровалась почти шепотом и как подчеркнуто важно Валерий Степанович сказал:
– Надежда Ивановна, вы будете работать с этими славными ребятами. Вот ваше рабочее место.
Ее рабочее место оказалось рядом с моим, но я уткнулся в свою тетрадь и боялся взглянуть на нее.
– Я хочу вам сказать все начистоту. – Голос научного руководителя стал очень официальным. – Это моя племянница, и мне стоило немалых трудов убедить нашего директора взять ее на работу. Так вот, я хочу, чтобы вы все и Надежда Ивановна знали, что требовать от нее и от вас я буду
– Поняла, – услышал я до ужаса знакомый голос.
Кучеренко поднялся и вышел из лаборатории. Он иногда курил, а это в лаборатории не разрешалось.
Валерий Степанович нас оставил, я бессмысленно листал рабочую тетрадь, после включил микротом и стал резать на тонкие прозрачные ломтики замороженную ткань мозга белой мыши. Мне это было совсем ни к чему, но нужно же что-то делать.
– Меня приняли в качестве лаборанта, а училась я в спецшколе с биологическим уклоном. Только в прошлом году окончила. Я умею обращаться с микротомом. Давайте срезы буду делать я.
И тогда я взглянул на нее первый раз и у меня потемнело в глазах: я уже ее где-то видел!
– У вас очень приятный цвет загара.
Моя фраза выползла сама собой, ни к селу ни к городу.
Надя улыбнулась.
– Я только позавчера прилетела с юга. Из Евпатории.
– Золотистый пляж и прочее…
– Совершенно верно. Вы там были? Я жила не в новом, а в старом городе. Там песок, а немного дальше от берега трава…
Я не был в Евпатории, но то место, о котором она говорила, я знал до мельчайших подробностей.
В лабораторию вернулся Кучеренко, подошел ко мне и спросил грустным голосом:
– Ну как?
– L’aiment, – ответил я.
– То-то, – назидательно промычал Кучеренко.
И потянулась обычная рабочая пятидневка, обычная в лаборатории, но не совсем обычная вне стен нашего института.
Валерий Степанович пришел в среду к нам и торжественно вручил мне какую-то бумагу.
– Вот вам командировочное предписание. Надежда, вы и Кучеренко идите на вокзал, садитесь в электричку и езжайте по указанному здесь адресу. Это НИИ магнитных сплавов. Говорят, там есть группа сынков, которые, так сказать, в свободное от работы время, а еще точнее – во время сна, суют себе под подушку очень сильные постоянные магниты, и у них начинается… Впрочем, вы разберитесь во всем сами. Какая-то чертовщина!
В НИИ магнитных сплавов мы разыскали тех самых ребят, которые совали себе под подушку изготовленные ими же самими магниты, и они нехотя стали рассказывать, что это они делали просто так, из-за любопытства, прочитав где-то об опытах некоего доктора Месмера и, следовательно, о месмеризме, то есть о странных явлениях в человеческой психике, если эту самую психику потревожить магнитным полем.
– Ну и что-нибудь интересное получилось?
Я заметил, как у Володьки Кучеренко заблестели глаза.
– Да ничего особенного. Правда, мне удалось в полной темноте увидеть магнитное поле. Северный полюс подковы казался синим, южный – красным. А цвет силовых линий постепенно переходил от синего к красному. Глупость, конечно. За день так насмотришься на эти магниты, что видишь их даже в полной темноте.
– А если магнит под подушкой, сны снятся?
– У меня нет, а вот у Жорки снятся.
Жорка – лаборант из магнитометрической лаборатории, застенчивый блондин с веснушчатым носом. В присутствии Нади он краснел, сначала вообще не хотел нам ничего говорить, а после сознался.