Пророк
Шрифт:
– Ничего мы не думаем, – поспешил заверить сержант Уманец. – Нам думать некогда и незачем. Есть приказ – выполняем, нет приказа – ждем.
– Что произошло в Чечне? – спросил Холмогоров.
И вновь все отвели глаза.
– Ничего, – буркнул сержант Уманец. – Воевали как обычно, зачистку проводили.
– Спасибо за чай, – Холмогоров отставил пустую кружку и стал у дверного проема, завешенного брезентовым пологом. – Не там вы ищете, – проговорил он, – нужно искать внутри себя.
Тревожно мигал красным огнем светофор, укрепленный на шлагбауме. Сержант Куницын бросился на улицу. , – Ты куда? – крикнул вслед ему Уманец.
– Отстань!
Куницын нагнал Холмогорова у машины:
– Вы где остановились?
– Пока еще нигде.
– Я хотел бы вас найти.
– Зачем искать, если я уже рядом? – ответил Андрей Алексеевич.
– Ребята здесь, долго не могу говорить.
– Понимаю. Если что, отыщете меня в гостинице.
– Надолго к нам?
– Еще не знаю.
Куницын поднял одну половину шлагбаума, и «Жигули» покатили к городу. Сержант долго стоял, глядя им вслед, пока рубиновые огоньки не слились с огнями Ельска. Он вернулся к столу, взял кружку остывшего чая и сделал несколько неторопливых глотков.
– Ты зачем за ним бегал? – подозрительно косясь на дрожащие руки Куницына, поинтересовался Уманец.
– Кто-то же должен был шлагбаум открыть?
– Прошкин на это есть.
– Он отошел.
Уманец пристально посмотрел в глаза куницыну.
– Ты почему так смотришь на меня?
– Что-то мне в тебе не нравится.
– Что именно?
– Я это и хочу понять.
– Прошкин, иди отдыхать! – крикнул Куницын. – Я тебя сменю.
Прошкин, которому оставалось дежурить еще полчаса, обрадовался, что сможет побыть в тепле. ОМОНовцы удивленно переглянулись. Как командир отделения Куницын мог заставить идти дежурить любого из них, сам выходить на дождь и ветер он обязан не был.
– Что с ним? – спресил Уманец.
Прошкин пожал плечами:
– Олежка Сапожников его лучшим другом был, переживает.
– Можно подумать, я Сапожникову враг.
– Не люблю, когда чужие в городе верховодят.
– О священнике говоришь?
– Какая разница, священник или нет, чужой он. В Москве все иначе, там каждый день людей убивают, они к этому привыкли. Эй, Куницын, иди сюда! – позвал Уманец. – Хватит тебе топтаться возле шлагбаума. Если кто-нибудь будет ехать, не проскочит. Ночь тихая, двигатель за километр слышно.
Недовольный Куницын вернулся под крышу.
Он стоял, его товарищи сидели. Он чувствовал себя учеником, не выучившим урока и вызванным к доске. Ни на один из вопросов, которые ему могли задать ребята, он не знал ответа.
– Мы чем сильны? –
– Тем, что всегда вместе. Один отвечает за всех, и все за одного, – вместо Куницына ответил Прошкин.
– Я это и без тебя, Витя, знаю.
– Пусть он скажет.
– Один за всех и все за одного, – глухо повторил Куницын.
– Ну так вот, на кладбище мы вместе клялись, вместе деревню зачищали, вместе должны и впредь держаться. И если кому-то захочется правду рассказать, пусть вспомнит, что он не один там был.
– Чего ты, Уманец, на меня так смотришь? – забеспокоился Куницын.
– Внимательно, Паша, смотрю, потому как правда наша никому не нужна. Тогда поклялись и теперь поклянемся, что, как условились, так и будем говорить, – Уманец вытянул руку, и всем остальным ничего не оставалось делать, как положить свои ладони сверху. – Клянемся! – тихо сказал Уманец.
– Клянемся! – гулко прозвучало в бетонных стенах блокпоста.
Первым высвободил руку сержант Куницын.
Он выбежал на улицу и вновь нервно заходил перед шлагбаумом.
– Поближе к свету держится, – сказал сержант Уманец, – словно специально на пулю нарваться хочет.
Глава 10
Утро началось со страшного проливного дождя. Тучи наползли с юга, низкие, темные, беспросветные. Подул резкий ветер, зашумели деревья, казалось, ветер вознамерился выдрать их с корнями, трава прижалась к земле. Не было ни молний, ни грома, тучи летели так быстро, словно их гнал страх. На небе исчезли все просветы, оно сделалось свинцово-темным. И вдруг ветер исчез.
Все замерло в тревожном ожидании.
Спецназовцы, дежурившие на блокпосту, смотрели в узкую щель окна.
– Ну, сейчас начнется. Такого я еще не видел, – сказал Витя Прошкин, застегивая ворот куртки.
– Может, пронесет? – задумчиво сказал Павел Куницын.
– Да уж, пронесет!
– Все на нашу голову, – вставил Уманец.
И тут по брезентовому пологу забарабанили капли, крупные, как фасоль. Дождь становился с каждой минутой все сильнее. Дождевая завеса скрыла ближайшие деревья.
– Сейчас в щель потечет, – сказал УманеЦу глядя на растрескавшийся потолок.
Лампочка погасла. Зазвенели стекла. Если бы даже какой-нибудь сумасшедший водитель решился ехать в такую погоду, то долго бы он не порулил, свалился бы в кювет или врезался в дерево. Видимость – метров двадцать пять, не больше. Машин на дороге не было, она превратилась в блестящую, словно стеклянную, ленту. Дождь лил, хлестал, ветер выл.
– Господи, Боже мой! – произнес Куницын. – Потоп начинается, что ли?