Пророчество
Шрифт:
— Что это? — спросил Кастельно, указывая на кровавый порез.
— След от удара ножом, вероятно. — Я бережно прикрыл рану рубашкой и на миг положил руку на небьющееся сердце, будто давая обет.
Посол внимательно поглядел на меня. Глаза его были воспалены, под ними набухли мешки, но смотрел он на меня с любовью и упованием, как отец на блудного сына.
— Вам нужно принять ванну, Бруно. А потом вы расскажете мне, что произошло этой ночью в усадьбе Арундел. Но предварительно вам следует выспаться.
— А вам, мой господин?
— Сон не желает составить мне компанию. — Он провел обеими руками
— Всегда есть надежда, — ответил я, дотрагиваясь до его руки в тот момент, когда он отворял передо мною дверь. Но едва ли я сам в это верил.
Вымывшись, облачившись в чистое белье, я прилег на кровать в своей мансарде и уставился в потолок, отдавшись во власть терзавшей мозг и глазные яблоки мигрени. Проспал, то проваливаясь в дрему, то просыпаясь, до обеда, сил спуститься у меня не хватило. Когда окончательно пришел в себя, я обнаружил под дверью кувшин некрепкого пива и краюху хлеба — Кастельно и об этом позаботился.
Когда я смыл горячей водой золу, сажу, грязь из Темзы, проступило множество разноцветных синяков и порезов. Измученное тело требовало отдыха, но разум отказывался от покоя. При виде мертвого тела яснее стала грозившая мне опасность: Генри Говард постарается навеки заткнуть мне рот.
«Слухи летают на крылатых сандалиях, как Меркурий», — сказал мне Говард на концерте в Уайтхолле в тот вечер, когда убили Эбигейл. То была часть зашифрованного сообщения или просто совпадение? Вот он, наш курьер, Дюма, лежит мертвый, и на груди у него вырезан знак Меркурия. А меня от такой же участи может уберечь лишь забота Говарда о собственной репутации, ведь теперь, когда ему не удалось обставить мою смерть как несчастный случай (подумать только, мне предстояло захлебнуться блевотиной!), он постарается избежать скандала, побоится оставить след, уличающий его в причастности к моей смерти. В посольстве до меня не доберутся, но стоит высунуть нос на улицу, и очень скоро откуда-нибудь из подворотни мне тоже накинут петлю на шею.
Я мог пожаловаться Кастельно, но чем бы он мне помог? Посол и так боится нажить себе в Говарде врага, толкнуть его в объятия Мендозы. Мне следовало сообщить Фаулеру о найденном в доме Говарда генеалогическом древе и через него известить об этом Уолсингема, но мне так не хотелось выдавать тайну часовни! Если в усадьбу Арундел наведаются с обыском, Говарда уличат в занятиях магией, а книга Гермеса попадет в руки властей, и, кто знает, судьи по невежеству своему могут сжечь драгоценный том! Пусть уж лучше книга остается в руках Говарда — недоступная для меня, но в целости и сохранности. Мы с этим английским вельможей заклятые враги, но при этом мы повязаны общей тайной, общей страстью.
Прикрыв глаза, я вспоминал, как пальцы мои касались шероховатого кожаного переплета, как раскрылись старые жесткие страницы; утрата переживалась почти как физическая боль. Дайте нам с доктором Ди время, и мы бы, без сомнения, сумели разгадать даже код Гермеса. Но если Фаулер уже доложил
Наконец я заставил себя подняться. Натянул чистые штаны, кое-как уложил все еще влажные волосы и всмотрелся в свое отражение в зеркале у кровати. Ссадина на виске почти зажила, однако борода была всклокочена, и мне показалось, будто прошедшие дни состарили меня на годы. На лбу осталась так и не смытая полоска сажи. Я перелил воду из стоявшего на столике возле окна кувшина в плоскую миску, подсолил и прополоскал рот. Что ж, если я нравлюсь Мари, грязью из Темзы и вонью женщину не напугаешь. Самое время испытать ее чувства, решил я. Не она одна умеет использовать свое тело в качестве приманки, чтобы выпытать нужную информацию.
Дом затих. Когда я пробирался по галерее первого этажа, шаги мои глухим эхом отдавались на темных деревянных половицах, я то вступал в луч света, то вновь проваливался в тень, опасаясь в любой момент наткнуться на кого-нибудь из слуг или на Курселя с его талантом появляться ниоткуда и мерить меня презрительным взглядом. Но я благополучно, так никого и не встретив, добрался до конца коридора на первом этаже, где располагались покои Мари и ее дочери. Из-за прикрытой двери слышался тоненький голосок маленькой девочки и перебивавший ее строгий голос женщины — на голос Мари он не был похож. Значит, это детская, а ее комната рядом, и, если Мари там нет, тем лучше: я пока что огляжусь там, а коли застанет меня за обыском, оправдание у меня готово. Набрав в грудь побольше воздуху, я постучал в дверь.
— Entrez. Войдите.
Она сидела за маленьким письменным столиком у окна с пером в руках. При виде меня по ее лицу почти неуловимой тенью скользнуло удивление, словно я не вписывался в эту сцену, словно я, актер-неудачник, не под свою реплику вышел из-за кулис, но эта удивительная женщина мгновенно овладела собой и знаком велела мне закрыть дверь.
— Бруно. — Она поднялась, расправила юбки. Платье на ней было оттенка бледного золота, лиф украшен перламутровыми пуговицами. Распущенные волосы падали на плечи, свет рельефно выделил ее ключицы, когда красавица двинулась мне навстречу. Я строго напомнил себе, что моя задача — поймать убийцу, и не исключена вероятность, что эта женщина как раз и стоит за расследуемыми мною убийствами.
— Полагаю, вы уже слышали печальную весть о нашем писце? — Она не подошла вплотную, остановилась за два шага от меня, сложив руки перед собой.
Мой неожиданный визит явно застал ее врасплох. Быть может, подумал я, это сыграет мне на руку.
— Дюма. Прямо не верится. — Я потер большим и указательным пальцами переносицу и опустил глаза. Пусть думает, что я вне себя от горя; женщину хлебом не корми, только дай утешить мужчину. Я это не раз замечал.
— Не стоит забывать, как опасен этот город. — Она слегка пожала плечами. — А уж для католиков в особенности. Бедный… Дюмас или как его? А вы как себя сегодня чувствуете? Голова, должно быть, болит. — Она засмеялась слегка нервным смешком, взглянула на дверь.