Прописи. Алфавит
Шрифт:
– Попустись, Коля, и не бесчинствуй… Ты амбивалентная псина.
Николай раздраженно фыркнул:
– Это я-то амбивалентен? Слышь ты, «Доширак», ты это сейчас мне сказал? Сраный хоббит, Вульва Бэггинс… Да это ты воплощенная двойственность, достаточно даже бегло на твою рожу глянуть, чтобы понять, насколько безбожно ты амбивалентен… тебе только «Ролтон» рекламировать… и как я могу не бесчинствовать, если я синьор Бесчинство де Сарафаньеро?
– Говорю же, отвали, мурло.
– Слушайте, maman, вы меня изумляете в своем равнодушии… Трясогузочки ему не нравятся, фрау Недотрах – не годится… выбирай тогда сам, гамадрил.
Арсений встал из-за столика, взял стакан.
– Блин, ты мертвого же достанешь. Посидишь спокойно с тобой… Сейчас вернусь, дурень…
Медленным шагом, с безразличием, тусклыми глазами-ощупью по женским фигурам-лицам,
Орловский шел по заведению вдоль столиков и облепленной людьми барной стойки, вдоль широких кирпичных выступов, на которых целовались парочки, свесив ноги, или возбужденно говорили по телефону нервные одиночки, прикрыв одно ухо ладонью. Арсений привычно ловил зовущие искры-взгляды, томные или пытливые: одни глаза веселые и избалованные, сытые, другие – одинокие с уставшей поволокой и горечью; попадались шальные зрачки с наркотическим вывихом, какой-то больной распахнутостью, обездвиженностью, как в гипнозе; и рассеянные-мельком, как бы невзначай, помазком неуверенности, робости или с хищным нахрапом прощупывающие, взвешивающие его по одежде, часам – с переводом в денежный эквивалент. Актер щупал взглядом брошенные ему улыбки, взвешивал, как гальку в ладони, следил за ответными отсветами, ласковыми вопросами из-под ресниц, просеивал их через сито, соотносил с типажами из прошлого-памяти. Несколько раз наткнулся на такие же ласковые вопросы из-под мужских ресниц – с отвращением отвернулся, нахмурился.
Многоголосая толпа: взбалмошная, истеричная масса из человеческих тел и амбиций, клубок желаний и спеси, первобытным узлом сбитая труха целлюлита и жил, инстинктов и сухопарой логики – толпа противопоставляла себя Арсению. Агрессивная, вероломная, она навязывала чуждые ему роли, пыталась лепить на угодный ей вкус и лад: Орловский ловил на себе потоки, которые провоцировали в нем желание самоутвердиться, выделиться среди других мужчин – когда хватал за глотку эту инертную стихию, ловил в себе ее щупальце, она вызывала лишь гадливость – ущербная и немощная тля – но стоило ослабить удила, и кажущаяся слабость оборачивалась ураганом, вихрем – эта стихия вдруг выхватывала тебя из собственного «Я», бросала в беспамятную податливость, начиналось коловращение, тебя срывало с опоры и несло по прихотливому, отхожему потоку-течению – куда-то туда, к обезличенности и скомканности, к мерцающему мраку и многоголосию пленительного шума, к смерти; взгляды одних девушек высвобождали его демонов, взывали к его темной страстности, к его ненасытному самцу; другие наоборот, с разочарованием отшатывались, если нащупывали в Орловском что-либо подобное – эти вторые звали лучшую его сторону, сердечную, если угодно, чистую – приглядывались к серьезности его глаз, способности по-настоящему чувствовать, быть отцом: но Арсений не хотел разделяться, он не хотел играть сейчас ролей-полумасок (хватало с него и театра): не хотел играть ни «плохого мальчика-повесу», ни «серьезного мужчину-семьянина» – в Арсении было все это, вся скверна и святость, вся сила и слабость человеческой мужской природы пульсировали в нем, рвали рубаху и неистовствовали; Орловский не хотел пластать себя на удобочитаемые лоскутки-обрывки – эта всеобщая привычка к двуцветью восприятия до осатанелости бесила актера, он просто пытался оставаться собой, так что всеми силами срывал с себя навязанные ярлыки, путы близорукой дуры-толпы, чтобы сохранить себя вне этих тупых, сортирующих взглядов.
Глядя на влекущие изгибы женских тел, чувствуя под одеждой податливую упругость и молодость, почти физически ощущая сексуальность каждой даже самой обычной девчушки с пустыми глазами и совершенно лишенным индивидуальности лицом, Арсений-человек испытывал скуку. Он с первого взгляда определял своих женщин, как летучая мышь ультразвуком, улавливал их родственную ему глубину, но Арсений-мужчина = Арсений-животное хотел дойти до крайней точки физического насыщения, забить свою неутолимую глотку всеми этими стройными ножками, изящными спинами, плоскими животиками, чтобы окончательно пресытиться женской плотью и освободиться от этого нескончаемого порабощения древним идолом женщины: он с тоской подумал сейчас
Перед глазами промелькнуло сегодняшнее утро, почему-то вдруг вспомнил, как перед выходом в театр лежал в ванной, раскинув руки на прохладные края: смотрел на пальцы ног с длинными кривыми ногтями, а черная дыра стока всасывала в себя, глотала спускаемую воду с катышками отслоившейся грязи, слежавшегося в хлопья жира, мелких волосков – мутная мыльная вода сплошным потоком уходила в черноту отверстия, как в преисподнюю, стекала в никелированную глотку, исчезая в канализационном небытии, вместе с отходами его телесности, а Арсений все смотрел, то в эту черную дыру, которая урчала и прихлебывала, то на сморщенные пальцы ног. В мужских стопах есть что-то извечно стариковское, уставшее, вялое. Похожие на костяные узлы, на грибы, мужские пальцы ног почти всегда неприглядны, как черновики, как скрытые под землей корни деревьев – Орловский хорошо знал это и привык к их вечно изношенному, мозолистому виду с ранней еще молодости, но сегодня – сегодня было что-то другое. Арсений смотрел на свои кривые пальцы и зазубренные ногти, отчетливо ощущая приближающуюся старость. Он ясно увидел себя в образе старика, ему даже показалось, что он давно состарился и вот лежит сейчас, смотрит на свои постаревшие конечности, на дряблую кожу и пожелтевшие сталактиты ногтей, не желая признавать состоявшегося факта, как бы прячется от его беспощадной возрастной несомненности. Арсению даже показалось, что слышит потрескивание своей распадающейся плоти и плачущий скрип костей, вдруг потянувших его к земле. Орловский взял круглое бритвенное зеркало, провел по нему влажной рукой, чтобы стереть запотелость, и посмотрел на свое распаренное лицо. Нет, все в порядке. Мне 37, да что ты с ума, что ли, спятил?! Актер улыбнулся вновь запотевшему отражению и убрал зеркало, вылез из ванны, взял полотенце… Однако послевкусие этого навязчивого ощущения оказалось слишком стойким, еще долго держалось оно нависшей тенью-призраком: пока собирался на репетицию, пока варил кофе, завтракал. В хлопотах дня как-то постепенно рассеялось, а вот сейчас опять, ни с того ни с сего, дало о себе знать, неприятно кольнуло.
Арсений зацепился взглядом за двух девушек: сидели в дальнем углу, не выставляли себя напоказ, не искали мужчин глазами, просто разговаривали и пили «Маргариту». Выдержанная красота и порода обеих, да и темная однотонная одежда, хотя и подобранная со вкусом, но лишенная печати чрезмерного усилия, которая всегда так раздражала Орловского, поскольку выдавала своей навязчивой и претенциозной яркостью отсутствие эстетического чутья и культуры, а еще чаще – попытку при помощи одежды создать красоту там, где ее нет.
Актер остановился рядом с их столиком, оперся руками на спинку свободного стула. Подруги замолчали, подняли вопросительные глаза на пьяного мужчину; в их взглядах Арсений прочитал: ну вот опять, дай отгадаю… или все-таки что-то новое?
– Не нужно так смотреть, дамы, я не Тохтамыш, а вы не крепостные стены… просто выделяетесь на фоне этого курятника, мне и захотелось познакомиться. Но я не настаиваю, если не настроены на общение, то уйду… Или присяду все-таки?
Русая женщина в серой водолазке щелкнула по большой сережке-полумесяцу:
– И чем же мы выделяемся из этого курятника?
– Лебедяжьими повадками, – даже не успел моргнуть, ответил почти сразу, пристально глядя ей в глаза.
– Прямо-таки лебедяжьими, не лебедиными?
– Именно, что лебедяжьими. Это принципиально.
Рыжая подруга в черном расстегнутом жакете и шерстяных брюках скрестила руки, засмеялась:
– Главное, что не лебедятскими…
Арсений улыбнулся:
– Я тоже так думаю. Лебедятские – это совсем грустно, прям печальная печальность… Да я бы и не подошел тогда даже: лебедятскость – не мой профиль…
Женщина в серой водолазке чуть приподняла брови:
– Да вы за словом в карман не полезете…
– Вот именно, – улыбнулся: гораздо больше сказал понравившимся дамам молча – с осторожным напором притронулся взглядом сначала к одной, потом к другой. – Ну так что, вы не будете против, если ваш дуэт нарушим с приятелем? Присоединяйтесь, мы вот за тем столиком сидим – там гораздо удобнее, чем здесь…
Рыженькая подруга повернулась, куда показывал Арсений, и увидела Сарафанова, изображавшего пылкую страсть и томительное ожидание.