Пропавшие девушки
Шрифт:
Я сама так выглядела, пока не отрезала волосы, а под глазами не появились мешки.
– Если бы вы десять лет назад что-нибудь кинули там, где вы родились, то непременно попали бы в Сару Кетчум, – отвечает Ава.
Я качаю головой.
– За последние двадцать лет в Сатклифф-Хайтс не была убита ни одна женщина моложе двадцати пяти. – Это я знаю наверняка. Я обязана знать такие вещи.
– Дело в том, что в полицейском отчете написано, что она жила в Палос-Хиллс, – говорит Ава. – Юго-западный пригород, – поясняет она, увидев, что я нахмурилась. – После развода родителей она жила с матерью. Там и училась. Но каждые
– В Сатклифф-Хайтс? – спрашиваю я.
– На Гэлли-роуд, – отвечает она.
У меня чуть сердце не выскакивает из груди. Начинаю кашлять. На мгновение мне становится трудно дышать.
– Гэлли-роуд…
– Сорок шесть-ноль-четыре, – говорит она.
Хватаю ближайшую бутылку – как оказалось, с джином, – и наливаю себе шот. Быстро выпиваю в надежде, что это заставит мозг снова работать как следует. Ава потягивает «Виски сауэр» через тоненькую коктейльную соломинку.
– Господи… – Наливаю себе еще шот. В доме, где я выросла, три балкона, и все выходят на задний двор – целый акр лесистой местности. Если смотреть на северо-запад с любого из этих балконов, то сквозь деревья, за домом Миллеров и участками на Салливан-Вэй, можно разглядеть крыши домов на Гэлли-роуд. – Почему я ничего об этом не слышала? – спрашиваю я.
Эта девушка младше меня всего на четыре года. Заповедник ЛаБаг-Вудс не то чтобы близко к Сатклифф-Хайтс, но это все равно Нортсайд, а значит, я должна была обратить внимание на это дело. Единственная причина, по которой я не стала бы следить за ходом событий, – это если дело уже раскрыли.
– Постойте, убийцу уже поймали? – спрашиваю я, смутно припоминая что-то подобное. Вроде бы я смотрела новости об аресте у себя в общежитии Северо-западного университета.
– Его признали виновным в ее убийстве и приговорили к пожизненному без шанса на освобождение, – отвечает Ава.
– Но он же был подростком, разве нет? – спрашиваю я, воскрешая в памяти образ молодого человека, которого в наручниках вели в здание суда округа Кук.
– Да, – отвечает Ава. – Сейчас ему только что исполнилось двадцать пять.
– То есть это дело никак не может быть связано с Мэгги, и неважно, откуда была Сара Кетчум, – говорю я, чувствуя, как в животе у меня растворяется осколок.
Когда исчезла Мэгги, убийце Сары Кетчум было четыре года. Вместо облегчения я испытываю разочарование. Со мной всегда так – перепады от невероятного возбуждения к отчаянию. Никакого утешения. Никакого теплого, ободряющего порыва.
– В полиции тоже так говорят, – отвечает Ава.
– А вы что думаете? – спрашиваю я.
Она так бесстрастна, смотрит на меня с почти наигранным спокойствием. Ясно, что отчасти ей нравится вот так медленно приоткрывать факты, следить за моей реакцией на каждый из них. Как городская сплетница, наслаждающаяся всеми признаками ужаса и изумления, которые выказывают соседи, когда она пересказывает им свои истории.
– Вы ведь не искали меня в Сети? – спрашивает Ава.
– Нет, – говорю я. Какое это вообще имеет значение? – Я была немного занята.
– Что ж, я думаю, они взяли не того, – небрежно замечает она. – Я думаю, что тот, кто убил Сару Кетчум, похитил и вашу сестру. И я думаю, что он все еще на свободе.
– Это притянуто за уши, – замечаю я, но Ава тут же качает головой.
– Сами подумайте. Две
– С разницей в четырнадцать лет?
– Подобный интервал можно объяснить как угодно, – отвечает Ава.
«Интервал», – думаю я. Интервал в шаблоне поведения. Убийца, ведущий себя определенным образом, – это Святой Грааль для каждого сыщика-любителя на уголовных форумах, которые я читаю. Мы ищем порядок в окружающем нас безумном хаосе. Какая соблазнительная идея.
– Эй, – перебивает нас чей-то голос. Оборачиваюсь и ловлю на себе суровый взгляд Марко. – Ты работать-то собираешься? Или мне вызвать кого-нибудь тебе на смену?
– Отвали, Марко, – беззлобно отвечаю я. – Еще пять минут. И я сама закрою.
– И в следующую субботу тоже, – говорит он.
– Ладно, – отвечаю я, и Марко с победоносной улыбкой возвращается в другой конец стойки. Ава снова отпивает коктейль.
– Знаю, это кажется притянутым за уши, – говорит она. – Но если я права, это значит, что невинный человек проведет в тюрьме всю жизнь и в любой момент может погибнуть еще одна девушка.
– Вы ее знали? – спрашиваю я. – Сару Кетчум?
– Не особенно.
– Не особенно? Тогда откуда вам известно, где она проводила лето?
Ава поигрывает трубочкой, медленно проводя ее по кругу сквозь толщу быстро тающего льда в бокале.
– Потому что… – Ее глаза блестят зеленью от света неоновых ламп над стойкой. – Потому что в тюрьме за ее убийство сидит мой младший брат.
Глава 4
Просыпаюсь по сигналу будильника в телефоне, хотя не помню, чтобы ставила его. Сегодня воскресенье, так что я имею полное право отсыпаться. Однако слева от меня раздается резкая мелодия, словно шипящая в воздухе, и мне приходится подавить желание швырнуть телефон в стену, чтобы заткнуть его. Вот что значит отсутствие нормального будильника. Нельзя нажать на кнопку сброса, потому что есть только дисплей с подсветкой. Только воображаемая кнопка. Этого недостаточно, чтобы я могла излить гнев по поводу того, что меня разбудили в восемь утра в воскресенье, хотя легла я после трех. После того, как сказала Аве, что не собираюсь рисковать собой ради мужчины, обвиненного в убийстве женщины. После того как она ушла, а я провела остаток ночи, смешивая напитки и попутно разыскивая в Интернете подробности дела. После того, как сама закрыла бар, на что ушло вдвое больше времени, чем если бы Марко мне помог. Но сейчас я вспоминаю, что меня ждут в Сатклифф-Хайтс на ежеквартальном обеде Фонда имени Маргарет Риз – благотворительной организации, ставшей единственным смыслом жизни моей матери после исчезновения Мэгги.
Я стараюсь не думать о том, каким человеком была мать до исчезновения Мэгги. Какой элегантной и доброй она когда-то была. И как неподготовлена она оказалась к тому, что в мире есть не только то, что она в нем видела. Не только порядок и благопристойность. Вернее, порядок есть, но это порядок мясорубки, пожирающей все, что в нее попадает, и извергающей из себя кровавое, перемолотое месиво. Мне повезло – я рано усвоила этот урок. Матери падать было больнее, и нанесенный ей ущерб, возможно, оказался сильнее.