Пропавшая

Роботэм Майкл

Джо смотрит на бутылку, обернутую соломкой.

– Некоторые могут мечтать о детях, но не действовать. Им бывает достаточно фантазий.

– Точно, но я не видел прогресса. Вы сказали мне, что отклонения в поведении можно прямо-таки отобразить на графике. Сперва человек начинает собирать порнографию все в больших количествах. А в самом конце этого пути – нападение и убийство.

– А вы нашли порнографию?

– У Говарда был фургончик, хотя он и уверял, что продал его. Мы отследили местонахождение этого фургончика по квитанциям с автомоек и заправок. Он стоял в кемпинге на южном

побережье. Владелец ежегодно платил вперед. А в самом фургончике были коробки с журналами, в основном из Восточной Европы и Азии. Детская порнография.

Джо подается вперед. Его серые клеточки гудят, как процессор.

– Вы описываете типичного тайного педофила. Он узнал, что Микки уязвима. Подружился с ней и засыпал похвалами и подарками, покупал игрушки и одежду, фотографировал ее, повторяя, какая она красивая. Наконец дошло и до сексуальной части «мероприятия»: прикосновения исподтишка, борьба на диване. Если педофил не имеет садистских наклонностей, он иногда проводит месяцы, изучая ребенка, располагая его к себе.

– Именно так, они очень терпеливы. Так зачем Говарду тратить все это время и силы на совращение Микки, а потом ни с того ни с сего похищать ее прямо на лестнице?

Рука Джо дрожит, словно освободилась из тисков.

– Вы правы. Педофилы такого типа не нападают, они соблазняют.

Я чувствую облегчение. Как хорошо, когда кто-то с тобой соглашается.

Джо предостерегающе добавляет:

– Но психология – неточная наука. И даже если Говард невиновен, это не возвращает Микки к жизни. Из одного факта не вытекает другой. Что было, когда вы поделились своими сомнениями с Кэмпбеллом?

– Он велел мне отложить на время мой значок и взглянуть на вещи трезво. Думаю ли я, что Микки мертва? Я подумал о крови на полотенце и сказал «да». Все указывало на Говарда.

– Но это не вы его осудили, а присяжные.

Джо говорит отнюдь не покровительственно, но я ненавижу, когда люди придумывают для меня оправдания. Он допивает вино.

– Это расследование стало частью вашей жизни.

– Да, пожалуй.

– Думаю, я знаю почему.

– Не надо об этом, профессор.

Он сдвигает бокал к краю столика, а в середину ставит локоть, предлагая мне соревнование по армрестлингу.

– У вас нет шансов.

– Я знаю.

– Тогда к чему это?

– Вам станет легче.

– Каким образом?

– Вы ведете себя так, словно я вас в чем-то превосхожу. Что ж, вот вам шанс отыграться. Может, тогда вы поймете, что это не соревнование. Я пытаюсь вам помочь.

Я чувствую укол совести. Я вспоминаю горьковатый дрожжевой запах его лекарств, дрожание его руки, и у меня сжимается горло. Джо все еще ждет. Улыбается мне.

– Запишем ничью?

Как бы неприятно мне ни было это признавать, у нас с Джо есть некое родство, некая связь. Мы оба переживаем не лучшие времена. Моя служба подходит к концу, а его болезнь отнимает у него годы. И еще, я думаю, он понимает, каково это – быть в ответе за смерть другого человека. Возможно, это расследование – мой последний шанс искупить вину, доказать, что я чего-то стою, свести баланс в великой книге бытия.

17

Когда такси высаживает

меня возле дома родителей Али, на улице уже темно. Дверь открывается сразу – Али ждала меня. На полу среди керамических осколков лежат веник и совок.

– У меня был посетитель, – объясняет она.

– Кибел.

– Откуда вы знаете?

– Он оставил запах своего лосьона. А где твои родители?

– В гостях у моей тети Мины – они скоро вернутся.

Али достает пылесос, а я собираю осколки в мусорное ведро. Она одета в сари, которое, кажется, владеет ею в той же степени, что и она им. От ее одеяния исходит запах специй, сандала и жасмина.

– Чего хотел Кибел?

– Мне предъявлено обвинение в нарушении устава. Полицейские, находящиеся в отпуске, не имеют права участвовать в частных расследованиях и носить огнестрельное оружие. Будет проведено слушание.

– Сочувствую.

– Не беспокойтесь об этом.

– Нет, это моя вина. Мне не следовало использовать тебя.

Она сердится:

– Слушайте, я уже большая девочка и сама принимаю решения.

– Думаю, мне лучше уехать.

– Нет! Я рискую вовсе не блестящей карьерой. Я охраняю послов и дипломатов, вожу их избалованных детей в школу, а их жен – за покупками в «Хэрродс» [70] . В жизни есть вещи поважнее.

70

«Хэрродс» – фешенебельный лондонский универмаг в квартале Южный Кенсингтон.

– А что ты хотела бы делать?

– Мало ли… Я могла бы открыть свой бизнес. Возможно, вышла бы замуж…

– За «новичка» Дэйва?

Она не обращает внимания на мои слова.

– Больше всего меня достает политика – и уроды вроде Кибела, которых давным-давно пора уволить, а они только получают повышения. Он расист, шовинист и придурок!

Я смотрю на разбитую вазу.

– Ты его ударила?

– Промахнулась.

– Жаль.

Она смеется, и мне хочется ее обнять. Но я упускаю эту возможность.

Али ставит чайник и открывает пакет шоколадного печенья.

– Я сегодня нашла кое-что интересное, – говорит она, обмакивая печенье в кофе и облизывая пальцы. – У Алексея Кузнеца есть моторная лодка. Он держит ее в гавани Челси и использует для корпоративных вечеринок. Шкипер серб, живет прямо на судне. Я могла бы задать ему пару вопросов, но подумала, что, наверное, надо действовать осторожнее.

– Хорошая мысль.

– Есть еще кое-что. Алексей в последнее время продает свои акции и доли в компаниях. Его дом в Хэмпстеде тоже выставлен на продажу.

– Почему?

– Моя подруга работает в «Файнэншл таймс». Она считает, что Алексей ликвидирует собственность, но никто не знает зачем. Поговаривают, что, возможно, он должен расплатиться с долгами или же готовится к большому делу.

– Продавая дом.

– Он выставлен на продажу в последние месяцы. Возможно, нам удастся вскрыть фундамент и найти, где он замуровал живьем своего брата.

– Александра же распотрошили.

– Наверное, это было до того, как его окунули в ванну с кислотой.