Пропала собака
Шрифт:
— Понятно, — сказала я, лихорадочно размышляя, что бы еще у него выпытать. — А! Вы знали шофера Зинаиды Андреевны?
Он замялся. По его лицу и некоторым фразам я внезапно поняла, что для него исчезновение старушки также представляет проблему. Может, ее похитила какая-то третья сила?..
— Знал, конечно, знал, — как-то рассеянно ответил он, видимо, соображая, что со мной делать и почему не приехали те, кого он ждал. — Он у тети уже года три работает, проверенный парень. Скорее всего его убили — экспертиза нашла в машине следы борьбы, на которую тетя
Тети?!! Так кто же здесь «Племяш»?! Получается, эта вальяжная злая тварь, которая приказала скормить меня псам, внук безобидной старушки?!!
— У вас есть его фотография?
— Есть! — с нажимом процедил он, и глаза у него были злые, он, очевидно, чертыхался внутри, так и не в силах решить, о чем мне врать, а о чем говорить правду — ведь если я выжила два раза, где гарантия, что я не выживу потом, что не узнаю о его лжи, что мои подозрения не обратятся на него самого?!
Я насквозь видела этого лжеинтеллигента со всеми его потрохами. Он никогда не видел убийства вблизи, и у него кружилась голова от вида крови. Он на полуголую меня-то смотреть не мог без содрогания, побелел весь как полотно!.. Черт, а ведь неплохо бы и предохранить себя от второго возможного приказа о моей гибели.
— Принесите! — приказала я. И пока рассматривала веселого улыбающегося парня, на руку которого опиралась сияющая Зинаида Андреевна, я позволила себе ухмыльнуться:
— Ну, теперь-то они не посмеют меня тронуть!
— Отчего же? — тут же прореагировал Алексей Никитич, вкрадчиво, как раньше, по телефону, племянник.
— Я, когда мне звонил их Племяш, текст разговора на факс записала и вместе с моими подозрениями отнесла верным друзьям. Теперь, если со мной что-нибудь случится, материалы пойдут в прокуратуру.
— Так почему же они вас пытались?..
— Не знали, дураки! Не успели пронюхать!.. Вот теперь надо их как-то поставить в известность. Я своей шкурой больше жертвовать не хочу!
— Вы… вы… Вы доблестная женщина, Таня, — выговорил он. — Я никогда не встречал таких, как вы.
— Я очень устала, практически уже сплю, — сказала я совершеннейшую правду, неожиданно для самой себя подавая ему руку для поцелуя…
— У меня есть гостевая комната, мы… э-э-э… с сыном теперь вдвоем живем. Я вам тут принес, что смог найти, — это оказалась пижама внеполового вида и мягкие тапочки, — сейчас налью коньяку.
— Погодите, я на минутку, — вышла, будто бы в туалет, прикрыла за собою дверь, словно бы из приличия, быстро достала из кармана плаща прекрасно наточенный нож и перерезала телефонный провод у самого пола. Вернулась на кухню.
Алексей Никитич уже стоял с бокалом. Ополовиненная бутылка была здесь же, судя по виду, очень дорогая. Правую руку он вынимал из кармана халата.
— Выпейте коньяку — янтарный, великолепный…
Черт, а ведь скорее всего с сонным порошком, если ни с чем похуже.
Но отказаться — значит, вызвать подозрение. Так, быстренько вспоминаем, что я успела заметить у него
Глотнула, краем глаза уловив его напряжение: он не спускал с меня глаз.
Выпила треть. Коньяк действительно был великолепен — по телу разлилось блаженное тепло, вся боль мгновенно сгорела в мучительных корчах.
— Идите спать, я приготовил комнату. Никаких химических воздействий я пока не ощущала, но пошла, слегка пошатываясь, а у самой старинной двери в прекрасно обставленную спальню даже широко зевнула, лукаво заметив:
— Отличный у вас коньяк… я уже сплю… — И рухнула в кровать.
Он еще немного постоял, прислушиваясь к моему ровному дыханию, потом на цыпочках удалился, прикрыв за собой дверь.
Я прислушалась, едва дыша. После пятой попытки он в сердцах бросил трубку. Я тихонько захихикала ведьмовским смехом, уткнувшись лицом в подушку.
Черная ненависть все еще переполняла меня. На тыльной стороне ладони несмываемым пятном сидел его слюнявый поцелуй, который не оттирался даже о шелковые простыни.
Минут пять я лежала не двигаясь, и все это время он бесцельно расхаживал по гостиной, что-то прикидывая, решая для себя. Я знала, что вариантов у него три, я сама создала их ему — открыться мне полностью, я ведь не ментовка, за пассивное соучастие голову не отсеку, застрелить меня или убить любым другим способом или пойти прямо сейчас к своим более свободным в отношении человеческой жизни партнерам, чтобы свалить на них то, что сам сделать не способен. Все зависело от его трусости.
Однако даже самый слабый человек в экстремальных ситуациях способен на самые крутые поступки; поэтому я не знала, какой яд течет сейчас в моей крови — цианисто-калиевый или всего лишь хлороформовый… но что-то там определенно было: к исходу пятой минуты я стала ощущать нарастающую усталость и сонливость. Единственное, что радовало, — почему-то почти совсем исчезла боль.
Но время мое постепенно утекало в вечность.
План созрел практически тут же.
И когда его мягкие крадущиеся шаги послышались уже у самой двери, я боялась только одного — что в комнату для гостей Алексей Никитич войдет с пистолетом.
Он тихо подошел к самой кровати, наклонился, вслушиваясь в мое дыхание. Через не совсем плотно прикрытые ресницы (есть такой трюк) я разглядела бельевую веревку, свисающую с его рук.
Удушение? Бельевой веревкой? Или он хочет имитировать повешение частного детектива Татьяны Ивановой в его квартире?..
Он хотел всего лишь связать меня — для надежности. Но, не зная, насколько он искусен с веревкой и каких узлов может навертеть, я не дала ему сделать этого: неподвижная сначала, при настойчивой второй попытке сонно завертелась, забормотала что-то, кажется, про кровь и сперму, упоминая не свою маму, а так же «Отойди, сволочь!..». Он отшатнулся, и я пробормотала еще: