Промах киллера

Ольбик Александр Степанович

И Шашлык раскололся. А по-другому и быть не могло.

— Это звонил телохранитель Рэма Валерка Солдатенок…

— А чья пуля во лбу Краузе?

Молчание.

Я слышал, как шумят сосны, и ощутил то же самое, что в джунглях, в своих ночных охотах.

— Точно не скажу, но возможно, это тоже его работа.

— Почему так спешили?

— Потому что на тебе поставили крест. Пацана посылали, а он не вернулся. В канальчике у Бастионной горки нашли. Ты сам вышел из игры, и теперь у тебя выбор небогатый.

— Ты не

сказал самого главного…

— Не понял.

— Ты не сказал, какую роль во всем этом играет Рэм.

— Основную. Он хозяин положения. Ему мешает эта упрямая баба. Ничего не может от нее добиться.

— А что он еще хочет, кроме хаты?

— Того, что между ног…

— Этот Солдатенок — просто пешка или бугор? Откуда он взялся?

— Бригадир. Сидел за убийство, год как освободился.

— Почему же ты, мразь, не его рекомендовал, а меня?

— Потому что хотел тебе помочь. И ты надежнее в таких делах.

Я размахнулся и нанес еще один удар по лицу Шашлыка. Он замычал и рухнул головой на панель. Я завел двигатель и проехал еще несколько сот метров в глубь леса.

Он стонал, и мне хотелось побыстрее от него отделаться. Я потряс его за плечо.

— Не убивай, — взмолился Мишка, — я тебе расскажу такое, о чем знают только три человека.

— Солдатенок, ты и Заварзин?

— Да.

— Вы меня тоже надумали убрать?

— Да. Но это не моя идея…

— А кому поручено достать Велту?

— Солдатенку… Он, кажется, уже поехал туда… Во всяком случае, собирался.

— Куда собирался ехать?

— В Пыталово, искать Краузе.

— А кто меня должен был убрать?

Шашлык закусил губу. Потом издал пронзительный гортанный звук.

Я понял все. Со мной рядом — моя несостоявшаяся смерть. Протяни руку — и ощутишь ее гниющую плоть.

Я включил в салоне свет и увидел бледную луну с кровавыми разводами. Таким показалось мне лицо Шашлыка.

— Пойми, Максим, мне надо было выбирать…Или я тебя, или они меня. Возможно, я не смог бы, не знаю… Не сделал бы я, пригласили бы кого-нибудь из Татарии. Ты уже приговорен, и я не знаю, что может тебя спасти.

Я убрал свет, и темнота вновь обрела свою власть. Протянув руку, я открыл дверь с Мишкиной стороны. Отстегнул наручник и сильно толкнул Шашлыка плечом. Я уже набирал скорость, когда его тело медленно, словно глыба льда, стало вываливаться наружу. Он даже не пытался удержаться, и мне показалось, что ему в этот момент хотелось быть меньше самой малой песчинки.

Я подал машину назад и на приличной скорости направился в сторону юрмальской магистрали…

Глава четвертая

…Через неполных три часа я уже был на псковской границе. Не доезжая примерно километр до пограничного шлагбаума, остановился, чтобы спрятать у придорожного камня свой пистолет. С ним я не решился пересекать границу. Когда выходил из машины,

увидел на сиденье пятна крови. Я снял чехол и засунул его под заднее сиденье.

Пограничник, взглянув на мой серпастый паспорт, внимательно изучил мое лицо и сверил с фотографией. Однако было сумеречно, и он вряд ли рассмотрел меня и то, что изображено в паспорте.

Латвийская таможня была во хмелю и потому до осмотра не охочая. Зато российские таможенники потрясли основательно. Один из них даже открыл капот и, вертя усатой башкой, заглядывал во все щели агрегата.

В Пыталово я не стал искать гостиницу и, припарковавшись у одного из немногих здесь пятиэтажных зданий, попытался уснуть. И сделал это без натуги. Приснилось, будто я, одетый в солдатскую шинель, хочу перед составом вагонов перейти на другую сторону перрона. Подобрал будто полы шинели, нагнулся и вдруг увидел, что колеса вращаются, а я еще только на полпути…

Я проснулся раньше, чем кончился сон. А кончиться он мог только одним… Да и в жизни я где-то на полпути, а рядом, впритирку, вращаются жуткие колеса действительности. И я подумал, глядя через боковое стекло на полную луну, вовсю светившую над крышами домов, что жизнь — это тоже своего рода сон. Ведь не знаем же мы во сне, что видим сон, иллюзию, отражение подсознательного и осколки реального. Так и в жизни не догадываемся о своих вторых, а может, первых сновидениях.

Я смотрел на луну, плывущие мимо нее взбитые сливки облаков и ловил себя на мысли, что точно такое же сочетание света и формы облаков я уже когда-то видел. Наверное, это было в детстве, в первый год моего детдомства, когда я один сидел на пороге казенного дома и все ждал возвращения мамы. Я верил взрослым воспитателям, которые врали мне во благо.

Иногда в полнолуние, спросонья, я выходил на улицу и, не отдавая отчета в своих действиях, садился на край колодца и куковал там, пока кто-нибудь меня оттуда не снимал.

А порой ночью я внезапно просыпался и начинал истерически плакать, звать на помощь — на меня наплывали огромные серые жернова, от которых укрыться негде. Позже врачи это состояние назвали детским неврозом, а соседка говорила, что я лунатик…

Я смотрел на луну и думал о Велте Краузе.

Видел ее выточенные скулы, полные, изящно и нежно вылепленные губы, тонкие, в широкий разлет, брови.

Под утро я снова забылся и проснулся раздраженным — долго спал.

Было прозрачно светло, луна скатилась к горизонту и превратилась в большой красный блин.

Чтобы не мозолить глаза обитателям дома, я отъехал в сторонку и остановился под развесистыми вязами. А в пять часов уже был у входа на колхозный рынок. Наверное, только здесь я мог ее встретить.

Я вышел из машины, прошел в неказистые, сто лет некрашеные ворота и оказался на глинистом пятачке, где были расставлены обшарпанные столы-прилавки.