Прокол (сборник)
Шрифт:
Принимаю аспирин от похмелья. Прежде чем лечь, еще чертыхаюсь, вспоминая прерванную близость с ним. Если засыпая буду думать эротические мысли, есть надежда, что приснится.
Порой это удается.
Раздеваюсь, укладываюсь в прохладные простыни и открываю прихваченный с собою сегодняшний журнал. Эротический рассказ — как раз для меня.
Там пьют вермут… Не совсем для меня. Но по существу — совет принят! В никак не гаснущем волнении опять откупориваю бутылку сухого красного вина и отдаюсь потоку слов. «Твои ласки сливались воедино с ещё не рассеявшимися
Вино и текст убаюкивают в другой мир. Наш мир.
Гаснет свет. В спальне. Или сознании. Или везде.
Его руки меня ласкают.
Происходит ли это засыпая?
Или уже во сне?
Или именно это пробуждает ото сна перед засыпанием вновь?
Или, как всегда, не происходит…
Он закрыл мои глаза ладонью. Нас закутывает любовь. Медленно, тихо и терпко. Kак изысканное вино. Я чувствую его поцелуи на губах, шее, груди, животе, ниже… Нет: внезапное падение к основанию бокала оставляет мою жажду на грани бездны. И медленный обратный путь — по высокой хрустальной ноге вплоть до края переполненного ковша…
Где сверкает искрящее страстью шампанское.
Он ненасытно пьет.
Tогда опять наполняет мой бокал. Нектаром и амброзией.
Надежда не подводит. Удается. Приснить.
Утром вскакиваю всидь. Похоже, опять слышу шум. Но могу ошибиться: в голове стоит звон, как полагается после двух бутылок вина. Нет, вон — трех! Возле кровати валяется еще одна, что даже толком не припомню открывши…
Меня охватывает страх, как всякий раз, когда не отдаю себе отчет, как прошло вчера, или же сама не верю своей памяти. Звоню в полицию, но тут же бросаю трубку. Что мне им говорить? Что во сне занималась любовью со своим мнимым любимым? Или что это был не сон? Я сама толком не верю ни в одно, ни в другое.
Пахну сексом. Не в грезах или во сне. Наяву. Натуральным. С созданием. Настоящим, не моим любимым. Вскакиваю, хватаюсь за белье… Нет, так сразу не пойдет. Второпях обмываюсь, затем одеваюсь и бегу сквозь сугробы к соседке. Вдвоем все-таки менее страшно. Спрашиваю, не лаяла ли ночью собака. Рассказываю, как слышала кого-то копошащимся возле бани.
— Не бойся, я по ночам своего зверя отпускаю. И Максим тоже ничего не слышал. Макс! — она окликает кого-то.
— Да, — в комнате отзывается мужской голос.
— Ты вчера не забыл Шеру отпустить?
— Нет.
— Иди-ка сюда поболтать с городской гостьей! — соседка приглашает, и меня одолевает любопытство.
— Ммм… Я секундочку… Еще чуть-чуть…
— Страшно стеснительный, — соседка шепчет. — Крутой компьютерщик с нами, простыми деревенщинами, породнился. Но, видишь, контора лопнула и…
— Шера? — я спрашиваю. — Тот цербер — девочка?
— Не девочка больше, — соседка ухмыляется. — Впервые не уберегли. Поэтому и свирепа сейчас аж жуть. Через наш двор к тебе никто живьем не проникнет.
Попиваем чай, чуточку оговариваем Лику и ошепчиваем Максима. Зять. Быстро сошлись, быстро и разошлись. Дочь удрала на заработки за границу, а молодой человек в столице остался без работы, устроился к пока еще
Иду домой. Не стану же выкладывать, что кто-то ко мне все-таки проник живьем: о своих уликах я поведала бы только Лике — и даже та б не поверила.
Лениво размахивая лопатой, я вспоминаю ночные прикосновения. Вспоминаю так ярко, что в животе все скручивает. Вспоминаю легкий аромат чистых волос, сдержанные вздохи. Я хочу еще! Пусть даже это дачный вор! Пусть грабитель, маньяк, насильник беспомощных женщин. Нежный насильник… Я буду ждать его этой ночью. Ждать каждую ночь, вспоминая ласки… И если он не придет… Если его поймают и посадят, я буду писать полные страсти письма и ежевечерне мёрзнуть у стен тюрьмы, ловя его тень в решетчатом окне. Никакое преступление не будет до того тяжким, чтоб я не ждала своего сновидения во плоти.
На следующее утро просыпаюсь рано и в трезвом рассудке. Я опять провела ночь с… Нет, не со своим единственным — тем, кто не родился. Уже с другим единственным — тем, кто сегодня ночью не пришел. Кого, видимо, задержали.
За забором возится молодой мужчина. Стройный, худощавый, с узковатыми плечами, тонкими линиями. Стало быть, Максим. Меня уже со вчерашнего дня терзает любопытство увидеть его лицо. Уже открыв рот для приветствия, тут же проглатываю: не подобает первой к мужчине обращаться. Чуть копошусь по двору, а он так и не оглядывается на меня и быстренько исчезает.
Вернувшись, нахожу в снегу возле порога букетик альпийских фиалок. Не заметила его раньше — Максим отвлек.
После обеда захожу к соседке. С вином.
— Где же зятек? — ненавязчиво спрашиваю в подходящий момент, когда речь заходит о ее дочери.
— Да какой там уже зятек! Не будет там больше семьи. Хорошо еще, что деток не настрогали. Я-то и хотела бы, но… — она разводит руками и смеется. — Можешь его забрать! Добрая душа, большой специалист — только такой робкий, непредприимчивый, ведомый, толкаемый. Интеллигент. Моя-то больно резкая, уж ты-то сумела бы нянькаться с ним.
— Идет, даешь сюды, — я подстраиваюсь под ее тон. — Зови на полдник!
— Ой, знаешь… — она отмахивается. Бедняга сегодня не в духе. Неприятная работенка, а что поделаешь. Благо, хоть есть, кто сделает — я ж сама и не смогла бы…
— Да ну, что же тут такое тяжелое может быть для молодого мужика! — я невзначай выпытываю.
— Не столь уж тяжелое, но… — она понижает голос и заговорщически наклоняется поближе. — Утром отправил щенят в дальнее плавание. Громадный мешок, бррр… Сейчас пошел закапывать. С ломиком, все же замерзло. Скоро должен вернуться, но вряд ли будет едоком.
Я заглатываю здоровенный глоток вина и… начинаю судорожно давиться. Терпкая жидкость проникла глубоко, воздух наружу выходит, а вдохнуть — никак. Грудь сжимается все больше и больше, а обратно не поднимается. Синею. Соседка так барабанит по спине, что сваливаюсь со стула, а дыхание все не отпускает…
Ух, наконец-то.
— Спасибо, мне теперь пора.
— Здрасьте! Куда ж так сразу приспичило? И Макса не дождешься?
— Прости, вдруг одну вещь вспомнила… В другой раз! Ему и так нелегко сегодня…