Проклятые

Паланик Чак

– Я стащил хлеб и подгузники, – вдруг говорит Арчер, – и отнес их домой старушке.

– Только не загружай мне, что перестрелял всю школу, как раньше.

Арчер отвечает:

– Просто послушай, ладно?

Он принес матери хлеб и памперсы, но тут обнаружилось, что он от нервов украл не тот вид подгузников. Вместо марки с пластмассовыми липучками Арчер взял обычные, которые закрепляются булавками. Чтобы как-то исправить дело, он предложил матери булавки из своей щеки и сосков. Видимо, одно из этих негигиеничных панковских украшений укололо его сестричку. Слабенькая девочка скончалась от заражения крови практически за

ночь.

Чувствуя, как неловко ему было в этом признаваться, я специально старалась на него не смотреть. Я просто шла рядом с Арчером, а за нами тянулась наша армия. Я смотрела вперед, а у меня на поясе болтались и сталкивались друг с другом разнообразные талисманы, фетиши и предметы власти. Я выпрямилась, чтобы лучше сидела новая жемчужная корона, и, стараясь сохранить тон бесстрастным и небрежным, спросила, не потому ли его навечно прокляли – за убийство младшей сестры.

– Да, с сеструхой фигово вышло, – сказал Арчер, не отставая от меня. – Правда, тут еще вот какая шняга…

И тут над далеким горизонтом встают башни, зубцы и бойницы головного офиса ада. По пятам за нами выступает наша армия – самые мерзкие бандиты и преступники за всю историю человечества. Наши легионы выросли почти до бесконечности. От нашего марша трясется земля и крошатся в пыль ириски. Мы идем, как на парад, и всякие прихлебалы выбегают вперед, чтобы засыпать наш путь ароматным ковром из конфет, леденцов и жвачек. Наши сундуки ломятся от трофейных сладостей.

Юная леди, погибшая в отблесках гостиничного телевизора, превратилась в молодую женщину, которая стоит перед адовыми вратами. Она страшней Ганнибала. Ее орда ужасней всех орд Чингисхана. Спартанцы, римские легионы, армии фараонов – все пали бы ниц перед этой пустоглазой черной гвардией с проржавевшими клинками, звенящими на фоне грязного неба.

Узрите: я Мэдисон Спенсер, дочь Антонио и Камиллы, обитательница ада, и моему войску несть числа, как звездам. Как моим запасам конфет. Я приказываю всем демонам и дьяволам Гадеса немедленно отверзнуть мне врата своей неприступной крепости.

XXX

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Хотя не важно, есть ты на самом деле или нет – главное, что есть я. Блудная дочь, малышка Мэдди Спенсер вернулась домой. Так тебе и надо.

Мы приближаемся к стенам головного офиса подземного мира, и прочные ворота ада – почерневшие от возраста и закованные в железо дубовые бревна – закрываются, чтобы преградить нам путь. Старые зубчатые стены поднимаются по обе стороны высоко, как громоотводы, они будто встали на дыбы, готовясь к нашей атаке, такие черные на фоне оранжевого неба. Вокруг простирается Великая Долина Выброшенных Лезвий, целые мили, устланные всеми затупившимися и проржавевшими бритвенными лезвиями на свете. Все эти лезвия поблескивают под мрачными каменными стенами.

На страже стоит один-единственный демон. Ворота совсем закрылись, изнутри доносится характерный звук задвигающихся засовов и замыкающихся цепей. У демона кожа покрыта гноящимися язвами, а морда похожа на рыло огромного кабана. Его глаза – такие же черные камешки, через которые акула-убийца смотрит на свою стынущую в воде жертву. Так выглядит Ваал, низложенное божество вавилонян, принявшее в жертву не одно поколение детей. В голосе демона слышны вопли миллионов жертв, когда он приказывает:

– Стойте,

ни шагу вперед! Распустите свое грозное войско! А вкусные хрустящие батончики «Нестле» оставьте!

Эта демоническая помесь свиньи, акулы и педофила требует, чтобы я назвала ему свое имя.

Можно подумать, я знаю, как теперь себя называть.

Сейчас я уже не толстушка, которая умильно улыбалась, хлопала ресничками и говорила: «Будьте добры, подсыпьте сахарку!»

В моем голосе звенит ярость усов Гитлера. Я гордо несу голову под грузом аляпистой короны Медичи. Мои пухлые чресла, препоясанные поясом короля-убийцы, выставляют напоказ трофеи моей кампании. Мои бедра ощетинились тотемами и талисманами в доказательство, что я не какой-нибудь герой в застывшей вселенной книги или фильма. Я не одиночный нарратив. В отличие от Ребекки де Винтер или Джен Эйр, я могу в любой конкретный момент свободно пересматривать свою историю, заново изобретать себя и свой мир. Я вышагиваю рядом с Арчером, украшенная дикарскими символами захваченной власти. У меня в услужении бывшие последователи дюжины тиранов, отправленных в забвение. Мои пальцы, побагровевшие от крови деспотов, – не те, что пролистывали бумажные жизни беспомощных романтических героинь. Я уже не пассивная девица, которая ждет, чтобы ее судьбу решили обстоятельства; теперь я стала негодяйкой, головорезкой, Хитклиффом собственных мечтаний. Я твердо намерена себя спасти. Ведь теперь я воплощаю все качества, которые так надеялась найти в Горане. То есть я уже не ограниченна.

Я сама себе щеголь-соблазнитель. Я свой собственный похититель и мрачный садист.

Мы продвигаемся к вратам ада, не замедляя шаг; миллиарды марширующих ног стучат в такт.

Арчер шепчет:

– Единственное оружие, которое воин может взять в битву, – это абсолютная уверенность в вечности своей души.

В сырой полости моей груди больше не бьется скользкое, влажное сердце. Под нежной кожей моих конечностей не бежит кровь. В этот момент меня уже невозможно убить.

Арчер продолжает шептать:

– Смерть дает тебе прекрасную возможность.

Свинодемон Ваал оскаливается, его нёбо блестит от крови и плоти бесчисленных растерзанных врагов, наводит кошмар пыток и страданий – но только на тех, кто еще привязан к прошедшей жизни. Как короли или красавицы. Как богачи или знаменитые художники. Нет, такие жадные острые клыки испугают только тех, кто еще не смирился со своим бессмертием. Демон выдыхает из ноздрей огонь, рубит обжигающий воздух огромными острыми когтями. Он ревет и хохочет так жадно и так гортанно, что даже негодяи и разбойники, марширующие за мной, мои хулиганы и отбросы общества, в страхе пятятся. Даже Арчер склоняет голову под натиском ядовитого серного дыхания, даже мой синевласый помощник ослабляет свою храбрую атаку.

Но я пришла сюда не для того, чтобы кому-то нравиться. Я не стремлюсь брать дань милыми улыбками и симпатией. Я не хочу ни флиртовать, ни располагать к себе. Мысленно я вижу себя такой, какая я сейчас: волосы развеваются, ноги печатают шаг, кинжал обнажен – вид вполне себе байронический.

На расстоянии руки от отвратительного демона я без особого удивления обнаруживаю, что осталась одна. Все мои легионы невеж и гладиаторов, несмотря на мачете и браваду, дрожат и отступают. Даже моя правая рука, панк Арчер, замедляет свой смелый натиск. Его мудрые советы уже не звучат в моих ушах.