Проклятые башни
Шрифт:
– Хан зажгла огонь! А как же закон Хранительницы Огня? Она попрала мой закон и нанесла мне оскорбление.
Повернувшись к Хан’калил, она сказала презрительно:
– Этот глупый крольчонок не уберегла свой костер и бесстыдно обошла род Зажигающей Пламя, сама разведя огонь, вместо того, чтобы обратиться ко мне, как велит обычай и закон. Я требую наказания и возмещения, ибо меня принизили и обошли.
Хан’калил упала на колени, разбросав руки и прижавшись лицом к полу. Она не сделала никакой попытки защититься. Ее маленький сын бросился ниц рядом с ней, выронив из рук воображаемый
Зажигающая Пламя отдала несколько коротких отрывистых приказов, и Изабо услышала свист и стук ударов – один из Шрамолицых Воинов бил Хан’калил. Женщина не закричала и не издала ни единого слова протеста, но Изабо с каждым новым ударом все сильнее и сильнее вжималась в пол. Потом шаги приблизились к ней. Девушка сжалась, но ни единого удара не упало на ее плечи. Вместо этого на нее обрушился котел ледяной воды, заставив ее взвизгнуть. Еще один котел воды вылили в костер Хан’калил, погасив разожженное Изабо яркое пламя.
Изабо лежала неподвижно, дрожа от страха и холода. Хранительница Огня подошла и ткнула ее башмаком.
– Бесстыжая Хан, нахалка и гордячка. Три дня никакого огня для тебя и три дня никакого огня для крольчонка и ее семьи. Через три дня, если вы не умрете, придете ко мне с дарами и извинениями, и я дам вам уголь, из которого вы можете разжечь пламя.
Когда Хранительница Огня удалилась, Изабо села, глотая слезы и пытаясь растиранием согреть свои ледяные и мокрые руки. Хан’калил подползла к ней вместе с жавшимся к ней маленьким сыном, и все трое безутешно уставились на мокрые черные угли.
Три дня без огня были действительно суровым наказанием, особенно потому, что их спальное место находилось так близко ко входу в пещеру и было таким беззащитным перед стихиями. Без огня они не могли ни обогреться, ни сварить еду, ни разогнать ночную тьму. Хранительница Огня не преувеличивала, когда говорила «Если вы не умрете».
Безостановочно дрожа в мокрой одежде, уже начавшей леденеть, Изабо изо всех сил пыталась выразить свое раскаяние. Хан’калил покачала головой, сказав отрывисто:
– Мой огонь, моя ответственность.
Порывшись в своем грубом деревянном сундуке, она вытащила из него сухую одежду и дала ее Изабо.
Первые несколько недель своего пребывания в Гавани прайда Изабо ужасно страдала от холода, поскольку отказывалась носить тяжелые кожу и мех, в которые кутались Хан’кобаны. Она сидела, завернувшись в свой плед и пытаясь унять дрожь, полная решимости ни за что не надевать шкуры убитых животных. Хан’калил на это только пожала плечами, хотя ее дети дразнили Изабо и обзывали «ульцеголовой» . Но теперь женщина настояла, сказав хрипло:
– Ульца не убивали, ульц умер, когда пришло его время.
Изабо кивнула и с благодарным жестом взяла ворох шкур. Она непременно умерла бы, если бы осталась в своей мокрой одежде. Действительно, Хан’калил сказала ей правду. Этот ульц умер от старости, а не под ножом.
Ульцев никогда не убивали,
Следующие три дня стали для них суровым испытанием. Лишь прижимаясь друг к другу в своих мехах, они могли спастись от замерзания. Изабо делала для всех жидкую кашу из зерен и трав, а когда они начинали дрожать слишком сильно, она давала Хан’калил и ее семье глоток целительного митана, который всегда носила в своем мешке. Жгучая жидкость согревала их тела и заставляла слабеющие сердца снова забиться быстрее. Лишь это помогло им пережить долгие темные дни своего наказания.
На третий день вечером Изабо подошла к Хранительнице Огня и распростерлась перед ней на полу, прося прощения за свою самонадеянность и невежество и протягивая дары – лучший нож Хан’калил с настоящим металлическим лезвием, горшочек травяного крема, который она сделала, чтобы облегчить боль в ревматических суставах Хранительницы Огня, и связку рыбы, наловленной детьми Хан’калил.
Хранительница Огня приняла дары и без единого слова и даже взгляда признательности сунула Изабо тлеющий уголь из своего костра. Изабо бережно отнесла уголь к спальному месту Хан’калил и принялась осторожно подкармливать его сухими листьями и прутиками, пока наконец не вспыхнуло яркое пламя.
– Эй, да никак это Финли Бесстрашный! Как дела, приятель? – воскликнул Ниалл, остановившись в дверях стратроуэнского постоялого двора, чтобы стряхнуть с плаща снег.
Молодой человек, пускавший к потолку кольца дыма, взглянул поверх них и поднял одну красивую бровь.
– Сдается мне, что я слышу рев медведя, – проговорил он задумчиво. – Похоже, мы действительно забрались в глухомань, если медведи бродят по деревням как хотят. Может быть, позвать на помощь? Нет, говорят, что если наткнешься на косматого медведя, лучше всего не шевелиться. Пожалуй, последую-ка я этому совету.
Он выпустил еще одно кольцо дыма и смотрел, как оно поднимается вверх и рассеивается под низким потолком. Хотя он был одет точно в такой же синий офицерский мундир, как и Ниалл, на его мундире не было ни единого пятнышка, ни морщинки, и он сидел на молодом человеке, как влитой. Его ботинки были из мягчайшей лайки, а плед скрепляла на плече алмазная брошь. Остроконечная бородка была аккуратно подстрижена, а волосы спадали на плечи шелковистыми локонами.
– Только посмотрите на него, прямо картинка. Можно подумать, мы до сих пор в Лукерсирее, а не на лесной опушке! Только не говори мне, что ты взял с собой лакея! – добродушно пробасил Ниалл.
– Ну да, – безмятежно отозвался Финли. – А что бы он стал делать, если бы я оставил его в Сияющем Городе? Просадил бы все свои заработки на девок и виски, как пить дать! Нет уж, пусть лучше едет со мной и честно отрабатывает свой хлеб. Кроме того, дорогуша, ты же не думаешь, что я сам буду чистить себе ботинки и расчесывать волосы?