Проклятые башни
Шрифт:
Казалось, впервые за все время ее слова проникли в его затуманенный разум, и он выпрямился, откинув со лба волосы, и пошел, как человек.
– Хорошо, хорошо! – закричала Изабо, а Бронвин захлопала в ладоши. Изабо подвела его к столу и помогла сесть, вложив в руку ложку. Она выпала у него из пальцев, и Изабо снова вложила ее. На этот раз ему удалось кое-как удержать ее, и она передала ему свою миску с кашей, уже остывшей и загустевшей. Придерживая его пальцы своими, она попыталась зачерпнуть каши, но у него ничего не выходило. В конце концов он раздраженно отшвырнул ложку и, схватив пригоршню каши, отправил ее в рот, проглотив прежде, чем Изабо успела остановить его.
Когда она снова попыталась
Ишбель присела рядом с ним, погладила его волосы и сказала:
– Ничего страшного, милый, ничего страшного.
Изабо склонилась над ним и снова потянула его на ноги.
– Попытайся еще раз, дайаден !
– Ты что, не видишь, что он не может этого сделать? Оставь его в покое!
– Если я оставлю его в покое, он останется таким навсегда. – Изабо раздраженно напустилась на мать. – Может, тебя устраивает муж, который тычется лицом в миску, чтобы поесть, и бегает на четвереньках, как животное, но меня не устраивает такой отец! Я хочу, чтобы у меня был нормальный отец.
Хан’гарад попытался что-то сказать, но его рот только кривился, издавая вместо слов какое-то сдавленное ржание. Одна рука поползла вверх, остановившись на груди.
Изабо изумленно застыла, потом медленно, четкими жестами Хан’кобанов сказала:
– Постарайся, отец, постарайся. Я клянусь, мы снова научим тебя быть человеком, но ты должен стараться.
– Я человек! – ответил он выразительным жестом.
У Изабо загорелись глаза, поскольку ей никогда раньше не приходило в голову поговорить с ним на его родном языке. Обозвав себя тупицей, она улыбнулась и протянула ему руку, и он снова с трудом поднялся на ноги.
Утро уже перешло в день, когда Изабо, наконец, удалось уговорить отца съесть немного каши при помощи ложки, неуклюже зажатой в его большой руке. Это очень напомнило ей Бронвин в младенчестве, и она с улыбкой взглянула на девочку. Малышка немедленно оторвалась от своих игрушек, улыбнувшись в ответ. Изабо наклонилась и взъерошила ей волосы, прямые и блестящие, точно черная шелковая занавеска, с серебристо-белой прядью слева надо лбом.
– Хочу купаться! – потребовала девочка. – Когда мы будем купаться?
Изабо устало кивнула.
– Я знаю, солнышко. Скоро, обещаю. Мне только нужно прибраться, умыть моего папу и проверить, достаточно ли у коз корма. Может быть, ты соберешь то, что хочешь взять в долину, а я пока закончу свои дела?
Девочка радостно закивала и побежала складывать свои любимые игрушки, пока Изабо пыталась умыть отца и как следует застегнуть его халат.
– Мам, ты тут справишься? Мне нужно отвести Бронвин в долину. Ей нужно поплавать, и Майе тоже…
– Нет, я не справлюсь! – заплакала Ишбель. Она завистливо смотрела на Изабо и Бронвин, и ее губы упрямо сжались. – Ты только взгляни на него! Он больше похож на коня, чем на человека, а я в жизни не подходила к конюшне. У нас для этого были конюхи. Ты должна остаться здесь, где ты нужна, а не бежать ухаживать за этой мерзкой фэйргийкой! Что я буду с ним делать?
– Корми его, умывай и заботься о нем, – ласково сказала Изабо, приглаживая его гриву буйных рыжих волос. – Он сейчас как дитя, которое еще не умеет ходить, говорить и есть ложкой. Ты должна вести себя с ним, как мать.
– Но я не умею, – заплакала Ишбель, вцепившись в рукав Изабо.
Молодая ведьма высвободила руку, изо всех сил пытаясь не выйти из себя.
– А должна бы, – ответила она сурово. – Я знаю, что тебе было всего восемнадцать, когда ты родила нас, и с тех самых пор ты спала, но сейчас ты взрослая женщина. Я была еще моложе, когда приняла на себя
Ишбель опустила глаза, и краска залила ее от шеи до бледного лба.
– Я знаю… Я очень виновата… – попыталась она сказать.
– Ты же знаешь, что я вернусь как только смогу, но Майя и Бронвин тоже нуждаются во мне.
Этого говорить явно не стоило. Ишбель поджала губы и сказала сердито:
– Могла ли я представить, что моя собственная дочь приютит и будет помогать нашему величайшему врагу, колдунье, которая так поступила с твоим отцом и со мной! Неужели ты не понимаешь, что она и ее ужасный Оул убили сотни ни в чем не повинных мужчин и женщин?
Теперь настал черед Изабо краснеть и оправдываться. Она никак не могла объяснить странное чувство родства и сочувствия к фэйргийке, поэтому просто отвернулась, сказав устало:
– Мне нужно идти, мама. Я же сказала, что вернусь как только смогу.
Майя в одиночестве жила в доме-дереве с той самой битвы с месмердами прошлым летом. Изабо отправила ее обратно в тайную долину через несколько дней после смерти Фельда, поскольку ни Ишбель, ни Хан’гарад не могли вынести ее присутствия. В их глазах она была заклятым врагом, той, которая украла их жизни и разбила их на тысячу невосстановимых кусочков.
Их осуждение расстраивало Изабо, как и невозможность разрешить этот конфликт. Она не могла бросить Майю на произвол судьбы, хотя временами ей сильно этого хотелось, потому что знала, что та не выживет в горах. Несмотря на то, что Майя была ее врагом, она невольно чувствовала к ней что-то вроде симпатии. Тот факт, что это сочувствие было смешано с острой ревностью, лишь делало его сильнее. Возможно, она и смогла бы обречь Майю на жестокую смерть, чтобы спасти всех, кого она любила, от еще больших невзгод и потрясений, но сделать это из желания, чтобы Бронвин безраздельно принадлежала ей одной, означало действительно стать убийцей. Хотя Изабо уже приходилось убивать, это всегда случалось лишь в крайних обстоятельствах, когда речь шла о том, чтобы убить или самой быть убитой. Бросить Майю погибать от холода или от свирепых горных животных и волшебных существ значило убить обдуманно, а Изабо не могла сделать этот последний непоправимый шаг.
Поэтому она пошла на компромисс. Она оставила Майю в укромной долине, рассказав о потайном ходе, ведущем в кухню, так что фэйргийка могла свободно приходить и уходить. Все книги и снадобья Мегэн она убрала на один из верхних этажей и защитила их охранным заклинанием, чтобы Майя не могла узнать никаких других секретов старой колдуньи. А потом начала делить свое время между родителями в Проклятых Башнях и Майей в тайной долине, каждый раз привозя с собой Бронвин.
Изабо добывала для всех съестное, готовила еду, учила Бронвин буквам и цифрам, а Хан’гарада – человеческому поведению. Она водила Майю и Бронвин через пещеры к подземному озеру, пряла шерсть, вязала и шила всю их одежду, вскапывала и полола огороды, доила коз и присматривала за пчелиными ульями. Временами она чувствовала себя матерью-курицей при четырех беспомощных цыплятах, а не молодой женщиной, которой лишь недавно исполнилось двадцать и которая сама еще нуждалась в материнской заботе.