Проклятое сердце
Шрифт:
— Данте, — говорит он. — Что ты делаешь с такой хорошенькой девушкой, как эта? Ты такой высокий, что она не видит твоего лица? Да ладно, милая, ты же знаешь, что можешь добиться большего, чем этот парень.
Симона выглядит слегка встревоженной, но годы светского воспитания не прошли даром. Она смотрит на меня снизу вверх, как будто впервые по-настоящему изучает мои черты.
— Он не так уж и плох, — говорит она. — Если прищуриться.
Тони смеется:
— Прищурься и в этом месте — тогда не заметишь дыр в ковре.
Он пропускает нас в бар.
The Room представляет
Вот почему я не беспокоюсь о том, чтобы привезти сюда Симону. У нее больше шансов стать свидетельницей сердечного приступа, чем перестрелки.
Кроме того, я подумал, что ей понравится атмосфера. Это крошечное помещение, темное как ночь, поскольку мы находимся под землей, если не считать слабого света затененных ламп на столе и зеленой неоновой вывески над баром. Здесь бархатные стулья малинового цвета, выцветшие ковры, старые обои и сплошная стена из темных, пыльных бутылок из-под спиртного, которые действительно могли стоять здесь со времен Сухого закона.
Официантам тоже около ста лет. Они шаркают в своих белых рубашках и длинных черных фартуках, ни разу не пролив ни капли напитка.
Кармин подходит к нашему столику, дружески кивает мне, а Симоне слегка кланяется.
— Что я могу вам предложить? — хрипло спрашивает он.
— Давай сэмплер, — говорю я, прежде чем Симона успевает ответить.
— Спасибо, — говорит она, когда Кармин, ковыляя, идет обратно к бару. — Я понятия не имела, что сказать. В основном я пью только шампанское или вино. Плюс несколько мимоз. Мои родители не большие любители выпить, но ты же знаешь, что в Европе вино вряд ли можно считать алкоголем.
— Для итальянцев это материнское молоко, — говорю я.
Кармин возвращается через несколько минут с подносом, на котором лежат восемь миниатюрных коктейлей, а также деревянная доска с маринованными оливками, домашними маринованными огурцами, орехами, сухофруктами и парой сортов сыра.
— Это все для нас? — пищит Симона.
— Это коктейли исторической эпохи, — терпеливо объясняет Кармин. — Просто небольшой образец каждого из них. Здесь есть Bee’s Knees — джин с небольшим количеством меда и лимона. Затем Mary Pickford — это кубинский ром с ананасом и гренадином, который придает этот прекрасный розовый цвет. Я уверен, что вы уже пробовали Sidecar — бренди сауэр с коньяком, апельсиновым ликером и лимоном. И, наконец, классический Chicago Fizz — немного темного рома, рубиновый портвейн, яичный белок, лимон и содовая.
Он ставит миниатюрные коктейли в ряд перед Симоной и называет каждый из них.
— Твое здоровье, — говорю я, беря Chicago Fizz. Симона осторожно поднимает тот же напиток. Мы чокаемся бокалами, и она делает глоток.
— Неплохо, — говорит она.
У нее над губой пенистые усы. Это делает ее еще больше похожей на маленькую кошечку. Я не могу сдержать улыбку.
— Что? — спрашивает она, улыбаясь мне в ответ.
— Ничего, —
Она начинает хихикать.
— Почему ты смеешься? — спрашиваю я ее.
— Просто, — говорит она, качая головой.
Я замечаю свое отражение в зеркале над баром. У меня тоже есть усы.
Мы оба смеемся так сильно, что мужчины за другими столиками бросают на нас неодобрительные взгляды.
Я осторожно вытираю салфеткой свое лицо, затем ее.
— Ты не собиралась мне рассказывать, не так ли? — спрашиваю я.
— Нет, — фыркает Симона.
Я кладу свою руку поверх ее руки, лежащей на столе. Ее рука тонкая и идеальной формы. По сравнению с ее моя выглядит как бейсбольная перчатка.
Музыкальный автомат в углу переключает пластинки. Несмотря на то, что этот бар в стиле 20-х годов, большая часть музыки, которая играет, на самом деле относится к 60-м или 70-м годам, поскольку для большинства посетителей это «старые добрые времена».
Звучит «Ring of Fire» Джонни Кэша.
— Потанцуй со мной, — говорю я Симоне.
— Никто не танцует, — говорит она.
— Но мы — да, — говорю я, поднимая ее из-за стола.
Я дерьмовый танцор. Я уже знаю это.
Это не имеет значения. Я просто хочу прижать Симону к своей груди. Никого не волнует, что мы танцуем. Они бросают на нас быстрый взгляд, затем возвращаются к своим разговорам.
Я чувствую сладкий, чистый аромат волос Симоны. Она точно знает, как двигаться.
После еще нескольких песен мы снова садимся за наш столик. Мы пробуем все напитки, а также еду. Симона раскраснелась от выпитого. Ее щеки розовеют, и она становится более разговорчивой, чем когда-либо. Она задает мне всевозможные вопросы.
Я выпил не так уж много, но чувствую себя опьяненным ее видом. Ее румянцем и блеском глаз. Они меняются в зависимости от освещения. Иногда они прозрачные и золотистые, как мед. Здесь, при слабом освещении, они выглядят такими же оранжевыми, как янтарь.
— Ты… мафиози? — шепчет Симона, не желая, чтобы кто-нибудь еще слышал.
— Наверное, — я пожимаю плечами. — Это не похоже на банду, в которую можно вступить. У нас семейный бизнес.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Симона. Она выглядит искренне любопытной, а не осуждающей.
— Ну… — я пытаюсь придумать, как это объяснить. — Как и в любом бизнесе, есть сделки, которые заключаются честно, и те, в которых используются лазейки. Есть законы, которым следуют, и те, которые никто не соблюдает, потому что к черту людей, которые их издали — они такие же грязные, и они точно так же используют их ради денег и власти.
Я пытаюсь придумать, как это сформулировать, не оскорбляя ее.
— Твой отец — он заключает сделки, просит об одолжениях. У него есть друзья и враги. Мой отец такой же.
— Наверное, — говорит Симона, играя с бокалом. — Однако ты занимаешься не только темными сделками, не так ли?
Она смотрит на меня, не желая обидеть меня вопросом, но желая знать правду.
— Нет, — говорю я. — Не только.
Только в прошлом месяце мы с Неро ограбили два бронированных грузовика в Канаривилле. Я не гнушаюсь никакими преступлениями.