Проклятое счастье

Прус Болеслав

«Граф П. дает за виллу на Рейне пятьдесят тысяч рейнских. Покойный заплатил тридцать. Жду неделю.

Адвокат Икс»

— С ума они сошли, что ли! — буркнул Владислав, бросая телеграмму на пол.

— Нет, как хочешь, милый Владик, тут что-то есть, — говорила взволнованная Эленка. — Наверно, дядя завещал тебе эту виллу…

— Детские мечты! Он всю жизнь избегал меня…

— Как бы то ни было, надо что-то делать.

— Я и делаю чертежи для Гродского.

В эту минуту принесли третью

телеграмму:

«Краков, такого-то… Владиславу Вильскому, инженеру-механику, Варшава. — Покойный Эдвард Вильский завещал вам сто тысяч рейнских наличными, пятикратная сумма в недвижимости. Завещание у меня. Похороны вчера. Жду распоряжений. — Адвокат Игрек».

— Может ли это быть, Владик! — воскликнула Эленка, хлопая в ладоши.

Почтальон все еще стоял в комнате.

— Поздравляю ваше сиятельство с хорошим известием! — сказал он.

Владислав дал ему злотый. Почтальон вышел, почесывая затылок и недовольно ворча.

— Владик, — снова закричала Эленка, — ну иди же!

— Куда?

— Ну, я не знаю… на телеграф, наверно…

— Зачем?

— Ну, я не знаю… Боже, какое счастье!

Она убежала в свою комнату и упала на колени перед иконой. Тут же вскочила, помчалась на кухню и бросилась обнимать ошеломленную и обрадованную Матеушову. Потом снова встала на колени и сотворила молитву.

Вернувшись в мастерскую, она нашла мужа за чертежами.

— Да оставь ты их, Владик! — воскликнула она. — Что это ты, как будто ничего не случилось! Ты меня просто пугаешь… Скажи, сколько же это будет на наши деньги?

— Около полумиллиона рублей, — спокойно ответил Вильский.

— И тебя это совсем не радует? Ни-ни вот столечко?

Владислав отложил карандаш, взял жену за руку и, с подчеркнутой серьезностью глядя ей в глаза, произнес:

— Скажи мне, Элюня, разве за эти минуты прибавилось у меня сил, здоровья, ума, честности? Нет ведь, правда? А ведь это самое дорогое.

— Все-таки полмиллиона…

— Мы только кассиры при этих деньгах, они принадлежат не нам. Ну, скажи сама, разве мы смогли бы проесть эти деньги, пропить или потратить на развлечения? А если бы даже так — разве это было бы честно?

Эленка стремительно обняла его и расцеловала.

— Дорогой мой муж! — воскликнула она. — Я не могу тебя понять, но вижу, что ты совсем не такой, как другие.

Немного погодя она, как обычно, сменила канарейке воду, подсыпала семени и уселась шить рубашку для мужа.

«Это полотно, — подумала она, — ничуть не стало тоньше за сегодняшний день. Правильно говорит Владик — деньги ничего не меняют».

Она уже совсем успокоилась.

Вильский тем временем продолжал чертить. Когда стемнело, он молча стал ходить по мастерской; потом зажег лампу и снова склонился над доской.

Только сейчас он заметил, что допустил серьезную ошибку в вычислениях. Он разорвал чертеж и на обрывке

бумаги стал выписывать какие-то пропорции и отдельные цифры, последняя из которых была: 25000.

— Двадцать пять тысяч? — шепнул он. — Это свыше шестидесяти рублей в день без труда и забот!..

«Куда бы их лучше всего поместить? — продолжал он раздумывать. — Акции вещь неустойчивая, а тут еще пожары… воры… Банк? Но какой банк может дать безусловную гарантию?.. Дома… А война, а артиллерийский обстрел?..»

«Истинное счастье, — вспомнился ему Эпиктет, — вечно и не поддается уничтожению. Все, что не обладает этими двумя свойствами, не есть истинное счастье».

Вильский слышал эхо этих слов в своей душе, но не понимал их. Суждения подобного рода превратились для него сейчас в пустой звук, и их смысл испарился вместе с нуждой. Вместо них из глубины подсознания выплывали совсем иные суждения, озаренные каким-то странным, еще незнакомым блеском.

«Высшая проницательность, — утверждал Ларошфуко, — состоит в том, чтобы точно знать истинную цену вещам».

— А я, — шепнул Вильский, — до сих пор не знаю цены годовому доходу в двадцать пять тысяч.

Был уже поздний час. Утомленная Эленка осторожно приоткрыла дверь.

— Ты все еще работаешь, Владик?

— Да! — ответил он, не поднимая головы.

— Спокойной ночи… Какой у тебя лоб горячий…

— Как всегда.

— Сегодня ты мог бы лечь и пораньше, ведь у тебя уже есть деньги… Спокойной ночи.

Она ошибалась. Большие деньги не дают спать.

Неожиданно Вильский подумал о Гродском. Воспоминание об инженере вогнало его в краску.

— Славный малый, — произнес он, — но ужасно неотесан.

Одна за другой мелькали в его голове мысли: о фабрике полотна, о его старой тетке, о бедном перчаточнике, который когда-то даром кормил его обедами; о людях, не имеющих работы, о планах, посвященных общественному благу, — и невыразимая горечь наполнила его сердце. Вспомнился ему и некий старичок в песочном сюртуке, известный философ и пессимист, с которым он познакомился в Париже. Перед ним Владислав тоже не раз распространялся о своих великолепных планах. Старик выслушивал его обычно со снисходительной усмешкой и в заключение говаривал:

— У великих идей, при многих плохих сторонах, есть и одна хорошая. Именно: они служат своего рода горчичником при воспалении ума у способных, но бедных молодых людей!

— Так оно и есть! — шепнул Вильский. — Мое состояние слишком велико, чтобы его выбросить в окно, но оно слишком мало, чтобы осчастливить им весь мир. Если разделить его среди одних только моих соотечественников, и то на каждого пришлось бы по неполных тринадцать грошей!

Этим воодушевляющим выводом Вильский подвел итог своим размышлениям. Он поднялся со стула и прошелся по комнате с видом человека, который знает, что ему делать.