Проклятие
Шрифт:
Ле фыркнул.
Растворение в Абсолюте? Святая правда. Вот только когда растворяешься, обычно становишься частью, а не исчезаешь.
Судьба, ожидающая Фемто и многих других, иная – полное исчезновение, исчезновение без остатка, без следа и без памяти.
Смерть, всем известно, это еще полбеды. Всегда можно быть уверенным, что, умерев, попадешь в рай, или, может, в ад, все зависит от степени везения и набожности. Ад, конечно, хуже – говорят, там воплощаются все мыслимые кошмары и мучения – но, куда бы ты ни отправился после завершения земного пути, всегда можно быть уверенным,
Ле слышал рассказы очевидцев того, как люди умирали от проклятия. Прогнозы звучали неутешительно.
Он представил себе, каково это – до последней минуты находясь более или менее в своем уме, наблюдать, как то, что до сих пор наполняло твое полумертвое уже тело, трещит, рушится, рассыпается в прах. Как хрупкими снежинками тают воспоминания, причем не все подряд, а в определенном порядке, словно кто-то безжалостной рукой вылавливает из твоего мозга самые любимые, самые дорогие моменты. Как уже не выходит вспомнить, кем ты был, кем ты хотел стать, а чтобы сфокусироваться на том, кто ты есть сейчас, приходится прилагать титанические усилия, изначально бесполезные. И самое страшное заключается в том, что какое-то ядро, какой-то кусочек тебя в самом эпицентре всего этого безумия и разрушения до сих пор остается тобой. Остается до самого конца, прекрасно сознавая, что происходит сейчас – и что произойдет позже, совсем скоро. Кусочек тебя, который отчаянно продолжает трепыхаться, из последних сил выныривать из волн забвения, пока последний, самый сокрушительный вал небытия не накроет его с головой – и тогда будет только ровная, не тревожимая даже рябью гладь вод сущего. И ни следа того, что когда-то ты вообще где-то существовал.
А еще, судя по тревожным снам Фемто, о которых он не говорит, судя по его глазам, когда ему кажется, что его никто не видит... Судя по всему, это будет еще и больно.
Это даже хуже, чем участь, ожидающая самоубийц. Они тоже не достойны ни рая, ни ада, ни памяти, ибо не человек дает себе жизнь, и не он волен ее отнимать, нарушая планы богов. Их душам тоже суждено испариться бесследно, подобно водяной взвеси в сухом воздухе – но они исчезают хотя бы быстро, мгновенно. Стоит сердцу дрогнуть в последний раз и замереть навек, и все, что остается – это всего лишь тело, бренная земная оболочка, которую похоронят вне ограды кладбища и не будут торжественно отпевать.
Прошлой ночью Ле на всякий случай спрятал подальше все до единого кухонные ножи, заметив, как Фемто на них смотрит.
– Он на такое не способен, - прокомментировала Богиня с ее раздражающей привычкой входить в чужие головы как к себе домой. – Он же простой ребенок.
– Никогда не был простым ребенком, - огрызнулся Ле.
Она пожала плечами – нежно зашуршала гладкая белая ткань ее тончайшего платья – и издала короткий смешок.
– Для меня все равны.
– Вот и взяла бы кого-нибудь другого, - пробормотал Ле.
Конечно же, Богиня услышала.
– Да? – хмыкнула она и вдруг оказалась прямо перед ним, наклонилась слегка, чтобы смотреть в глаза. – И кого же?
Ле ничего не ответил.
– Кого же? – повторила Богиня, не отрывая
Ле отвел глаза. Она выпрямилась и медленно прошлась по комнате.
– Понимаю, - сказала она, останавливаясь у кровати. – Своя рубашка ближе к телу. Но ты слишком любишь людей, мальчик. Хотя они того не заслуживают. Большинство из них. Уж я-то знаю.
– Тут дело не в любви, - возразил Ле. – Я не имею права. Не имею права решать за них и за тебя.
– А я? – усмехнулась Богиня. Уличный фонарь за ее спиной заставлял ее волосы светиться, как нимб. – Я имею право решать за них?
– В конце концов, ты их создала, - напомнил Ле. – В определенном смысле, разумеется.
Он помолчал с минуту и вдруг спросил очень тихо:
– Скажи, это… будет долго?
Богиня наклонилась и коснулась волос спящего Фемто.
Ее пальцы несли в себе проклятие. Прикоснись она однажды – и можно считать себя мертвым. Однако тому, кто уже проклят, бояться нечего.
– Время – понятие растяжимое, - ответила она уклончиво.
Ле устало закрыл глаза.
Растяжимость времени он за последние двое суток познал на себе. Минуты становились годами, и каждая, до предела наполненная молчанием, безысходностью и ночью, изо всех сил цеплялась за настоящее, ни за что не желая уходить в прошлое, как положено.
Уже две ночи он не спал. Во сне томительные часы пролетели бы быстрее, но ему не давало сомкнуть глаз четкое ощущение того, что он теряет время. Ну и что, что он все равно не может потратить его на что-то хоть мало-мальски полезное. Время утекает песком сквозь пальцы, и хоть медленно, хоть быстро, но приближается к концу срок, по истечении которого он больше никогда не увидит Фемто, ни-ког-да.
Хотя иногда его посещала крамольная мысль, что было бы неплохо покончить со всем этим поскорее.
Богиню тоже не беспокоила его бессонница – она без труда могла наносить ему визиты и наяву.
Вечером, три дня назад, Фемто зачем-то пошел на рыночную площадь, где его поцеловала хорошенькая смеющаяся девушка, продающая зеленые яблоки из огромных плетеных корзин. Милый мальчик со скрипкой обычно легко находит общий язык с ей подобными, так что ничего странного не произошло.
А наутро, бросив случайный взгляд в зеркало, он обнаружил у себя на щеке след от прикосновения ее губ – клеймо Богини, неровный круг с похожим на звериный зрачок ромбом внутри.
Всем известно, что проклятье заразно – достаточно одного прикосновения. Не обязательно кожа к коже, одежда тоже не всегда спасает. Даже при рукопожатии в перчатках проклятие скользит с руки на руку, перепрыгивает на новое тело, неосторожно соприкоснувшееся со старым рукавами, а поцелуй вообще можно считать выстрелом в упор – это средство верное.
Ле услышал звон фаянсовой чашки, выпавшей из ослабевших пальцев и разбившейся об пол.
– Фемто, что… - начал было он, заглядывая в дверной проем, но увидел мелькнувшее в зеркале отражение, и вопрос замер на полуслове.